Ветер летит и стенает.Только ветер. Слышишь — пора!..Отрекаюсь, трижды отрекаюсьОт всего, чем я жил вчера.От того, кто мнился в земной пустыне,В легких сквозил облаках,От того, чье одно только имяВрачевало сны и века.Это не трепет воскрылий Архангела,Не Господь-Саваоф гремит —Это плачет земля многопамятнаяНад своими лихими детьми.Сон отснился. Взыграло жестокое утро,Души пустыри оголя.О, как небо чуждо и пусто!Как черна родная земля!Вот мы сами и паства, и пастырь.Только земля нам осталась —На ней ведь любить, рожать, умирать,Трудным плугом, а после могильным заступомЕе черную грудь взрезать.Золотые взломаны двери.С тайны снята печать.Принимаю твой крест, безверье,Чтобы снова и снова алкать!Припадаю, лобзаю черную землю.О, как кратки часы бытия!Мать моя, светлая, бренная,Ты моя! ты моя! ты моя!Коктебель, январь 1920<p>«За то, что губы мои черны от жажды…» </p>За то, что губы мои черны от жажды, А живой воды не найти, За то, что я жадно пытаю каждого — Не знает ли он пути, За то, что в душе моей смута, За то, что слеп я, хваля и кляня, — Назовут меня люди отступником И отступятся от меня. Я не плачу, я иду путем тяжелым, И разве моя вина, Если я жив и молод,А за кладбúщем весна?О, как быстро прирастают к телу ризы,Я с ними сдираю живую плоть.Родное дитя изгоняю úз дому,Себя хочу обороть.Уверовав — вновь отвергну,Не остудив тоски,Ибо все небожители смертны,Все пути — тупики.Но жизни живой не предам вовеки,И, когда от нее уйду,На могиле моей бездумные детиПервый подснежник найдут.Коктебель, февраль 1920<p>«Мои стихи не исповедь певца…»</p>Мои стихи не исповедь певца,Не повесть о любви высокого поэта —Так звучат тяжелые сердца,Тронутые ветром.Я не резвился с музами в апреля навечерия,Не срывал Геликона доцветающих роз,Лиру разбил о камень севера,Косматым руном оброс.На развалинах мира молчи,Пушкина полдневная цевница!Варвар смеется, забытый младенец кричит,Бьет крылами вспугнутая птица.Не о себе говорю — о многих и многих,Ибо нем человек и громка гроза.Одни приходят — другие уходят,Потупляют, встретившись, глаза.Все одной непогодой покрыты,И поет протяжная труба,Медная, оплакивает павшего владыкуИ приветствует раба.Имя мое забудут, стихи прочитав, усмехнутся:Умирающая мать, грустя,Грусть свою тая, в последний раз баюкалаНовое безлюбое дитя.Март 1920<p>«Нарекли тебя люди Любовью…»</p>
