Не мы придумываем казни,Но зацепилось колесо —И в жилах кровь от гнева вязнет,Готовая взорвать висок.И чтоб душа звериным пахла —От диких ливней — в темноту —Той нежности густая нахлыньПочти соленая во рту.И за уступками — уступки.И разве кто-нибудь поймет,Что эти соты слишком хрупкиИ в них не уместится мед?Пока, как говорят, «до гроба», —Средь ночи форточку открыть,И обрасти подшерстком злобы,Чтоб о пощаде не просить.И всё же, зная кипь и накипьИ всю беспомощность мою, —Шершавым языком собакиРасписку верности даю.1922<p>«Заезжий двор. Ты сердца не щади…»</p>Заезжий двор. Ты сердца не щадиИ не суди его — оно большое.И кто проставит на моей груди:«Свободен от постоя»[170]?И кто составит имя на снегуИз букв раскиданных, из рук и прозвищ?Но есть ладони — много губИм заменяло гвозди[171].Столь невеселая веселость глаз,Сутулость вся — тяжелая нагрузка, —Приметы выгорят дотла,И уж, конечно, трубка.Одна зазубрина, ущербный след,И глубже всех изданий сотых —На зацелованной землеВчерашние заботы.Я даже умираю впопыхах,И пахнет нежностью примятый вереск —Парная розоватая тропаПодшибленного зверя.1922<p>«„Аврора“ дулась, дулась и река…»</p>«Аврора» дулась, дулась и река,Был бог салопницы навек отобран,Веселый зверь позевывал слегкаИ ударял хвостом державы ребра.Когда ж повис над Вислою-рекой,Неотвратимый, как любовь и голод,Запахло конским потом и тоскойКремлевского ученого монгола[172].Средь гуда «Ундервудов»[173], гроз и поз,Под верным коминтерновым киотом —Рябая харя выставляла нос,И слышалась утробная икота.Ему не нужно византийских слав,Он знает меди сплав и прах сиротства,Он общипал парадного орлаСо всей находчивостью домоводства.А после — окопались, улеглись.Скуластая земля захолодела.И можно ль за какой-нибудь маисОтдать тоску такого передела?Ты о корысти мне не говори! —Пусть у кремлевских стен могильный ельник,На полчаса кабацкий материкНапоминал великую молельню.1922<p>«Остановка. Несколько примет…»</p>
