— Вспомни, царь, мои слова в облике нежном да девичьем! Приходила в твое царство беда великая, орда неисчислимая, напасть неотвратимая три раза кряду, спасала я, живота не жалеючи, Заповедное царство да землю русскую три раза кряду, только кончилась моя сила великая, вся в землю родную перешла, да там и останется. Не видать мне больше ни отца, ни матушки, ни братьев любимых, ни суженого своего, нет меня более ни на земле, ни под землей, а где есть — то мне неведомо.
Молвила и исчезла, ровно ее и не было. Царь и без слов ее понял и ниже низкого склонился, а за ним и все царство Заповедное, да что там царство, вся земля русская Аленушке поклонилась.
Старики что говорят — таких богатырей сейчас не родится, то ли земля измельчала, то ли женщины нынче не те. А только нет их больше в земле русской. Ну да мы посмотрим, авось на наш век хватит.
Времечко себе идет да идет, а мы и не торопимся. Поспешаючи, недалеко уйдешь, а задним умом смекаючи — и подавно. Только сказочка наша словно реченька, течет и не кончается. Кто знает, может, дело и к свадебке сладится, а может, и нет. Наше дело — сторона, знай себе рассказывай.
Вот уж семь годков с тех пор минуло, как Настасьюшка за тридевять земель отправилась Глебушка и Аленушку из беды вызволять. Уж и внуки Настасьюшкины подросли, возмужали, уж и внучки Настасьюшкины расцвели, заневестились, а от нее ни весточки, ни привета. Где ходит, где бродит — никому не ведомо.
А с Настасьюшкой вот какая история приключилась. Долго ли, коротко ли шла, а пришла она, горемычная, в царство Кошеверово далекое. Семь раз по семь сапог истоптала, семь раз по семь рубах сносила, а все ж таки добралась, в самую гущу-чащу зашла, где косточки-кусочки Глебушкины лежали. Как увидела Настасьюшка, что царь Кошевер с суженым Аленушкиным сделал, зарыдала горше горького, упала наземь и плачет, смерть свою зовет. Вдруг раздался у ней над ухом голосок тоненький:
— Что лежишь, горемычная, что убиваешься?
Открыла Настасьюшка глаза и смотрит — стоит перед ней мышка, лапочки сложила, а на голове коронка золотая горит, хоть и попроще, чем у Царицы-мыши, а все ж каменьями богато изукрашенная. Поняла Настасьюшка, что это сама Княгиня-мышь пожаловала, и отвечает:
— Смилуйся над нами, грешными, Княгиня-мышь. Лежит Глебушко, в кусочки порубленный, во глухом бору, сидит Аленушка дикой медведицей на цепи, на тебя одна надежа!
Склонила Княгиня-мышь головку набок и отвечает:
— Сами вы беду на себя кликаете, сами горе приваживаете! Почто Глебушко совета Аленушкиного не послушался, алмазный венец припрятал? Оттого и лежат во бору его косточки, а что с Аленушкой приключилось, и вовсе никому неведомо! Выручала богатырица свою землю от беды неминучей, три раза живота не жалела, да и кончилась ее силушка великая, оборвалась ее ниточка земная, а куда ушла — никому то неведомо. Не осталось у тебя, Настасьюшка, ни дочери любимейшей, ни зятя долгожданного, одна ты в лесу мыкаешься. А все ж жаль мне тебя, неразумную, да тут слезами горю не поможешь. Надобно тебе водицы живой да мертвой добыть — мертвой, чтобы кусочки — косточки срастить, живой — чтобы на свет белый оживить. А идти за той водой — аж в самое царство глубокоземное, к царю Глыбе, ему в ножки низко кланяться, дорогой ценой за ту воду платить. Уж и не знаю, по силам ли тебе будет.
Отвечает Настасьюшка:
— По силам, Княгиня-мышь, по силам, великая. Ради родной дочери да ее счастия, чего не сделаешь. Подскажи только, куда идти.
Показала Княгиня-мышь лапкой в самую чащу и говорит:
— А идти тебе, Настасьюшка, в саму чащу, будет там черное дерево стоять, у него меж корней дыра глубокая да темная. Сплети из одежи да из волос веревку, обвяжись вокруг, помолись да в землю опускайся. Очутишься в царстве глубокоземном, а уж там я тебе не помощница. Своим умом дойдешь, а ежели не дойдешь — и Глебушко не выручишь, и сама пропадешь. А теперь иди, буду тебя три дня и три ночи у дерева поджидать, да только ты поскорее возвращайся.
