Запоздалая оттепель — повестьЧто делать человеку, которого изгнали из семьи и перед которым захлопнули дверь дома, с любовью построенного его собственными руками?Дорога одна — опуститься, стать всеми презираемым изгоем, бомжем.Но он выстоял, не потерял человеческого достоинства.Да, он перестал доверять своим детям, остался без крова, но нашел в себе силы создать новую семью, не разучился радоваться жизни, помогать слабым и обездоленным.После заморозков обязательно приходит оттепель — надо только не терять надежды.…Кэрны — повестьО дружбе полукровки собаки-волке Кэрны и человека (отсутствуют 2 страницы)
Кузьму выкинули из дома среди ночи, мордой в грязь. Оказавшись в луже по самый зад, мужик побарахтался, встал и, сообразив что-то, заматерился, повернувшись к двери, по-черному:
— Погоди, сука! Задницу мне целовать будешь, умолять, чтоб вернулся. Да только хрен гнилой тебе в зубы! Не ворочусь ни в жисть! Выкусишь теперь из-под меня! Да я таких, как ты… У меня бабья больше, чем кольев в заборе! Куда ни плюнь! Не тебе чета!
Выбрался из лужи и поплелся по дороге прочь от дома. Здесь он прожил много лет. А вот теперь опостылел, стал чужим, ненужным.
— Стерва! Паскуда! — ругал он жену, выбросившую его в ночь, словно мусор, мешавший в доме. — Я тебе докажу, кто есть кто! Меня, мужика, с дому выбрасывать! Прошвыряешься! Голосить станешь еще! А я тебе — во! — свернул две грязные фиги в темноту.
Кузьма не знал, куда ему деваться хотя бы на эту ночь. Он спорил, грозил жене, чтобы убедить самого себя, что он вовсе не отброс, а мужик, еще нужный кому-то. Но кому? Хоть бы кто-нибудь в нем нуждался, окликнул, позвал его из темноты в тепло и свет, приютил и успокоил. Но никого, вокруг темно и пусто. Хоть голышом беги, никто не удивится и не остановит.
— Люди! Эй, человеки! Да где вы все подевались? Иль не видите? Пропадаю живьем! Навовсе бесхозный остался. Как барбос без конуры! Возьмите хоть кто-нибудь! Хоть в коридор иль в сарай! Приютите на ночь! Пропадаю! — стучали от холода зубы. Но вокруг ни звука. Словно все повымерло, оглохло к мольбам человека, оставшегося один на один со своей бедой.
Кузьма пока не понял всей глубины случившегося и просил лишь о насущном, сам не зная кого. Любого, кто услышит и сжалится. Но и жалость, видимо, уснула в кромешной тьме, заблудившись среди домов, огороженных заборами. Ни в одном окне нет света. Ни огонька, ни проблеска надежды.
— Мать твою… Серед живых, как на погосте! Хоть кто-нибудь, отзовись!
— Чего орешь, сучий выкидыш? Чего людям спать не даешь? Шляются тут по ночам всякие! Вот как спущу собаку с цепи! Она тебе вмиг все порвет. Снизу доверху распустит в лоскуты! А ну, пшел отсюда! — услышал злой голос из окна.
— Я людей зову. Собак и без тебя полно! — отозвался Кузьма.
— Я — собака? Ну, погоди ж, гад! — услышал взвизгнувшее. И через мгновение что-то темное, лохматое, с лопатой уже мчалось к нему со двора.
Кузьма хотел убежать. Но не успел. Со второго удара упал, ударился головой о булыжник и затих…
Очнулся мужик уже под утро. Огляделся вокруг. Ничего не узнал. Вспомнил, что его выгнали из дома. Потом он шел по улицам города. Очень долго. Забрел на окраину, такую же грязную, на какой жил сам. Но здесь никогда раньше не был. Устал. За ним погнался кто-то страшный. Он, наверное, не сумел сбежать.
Кузьма смотрит по сторонам. Нет, он не на улице, не в сарае.
— Ну что? Оклемался? — услышал голос над головой.
— Где я? — спросил тихо.
— Где, где? В транде! Вставай и уходи! Чтоб духу твоего тут не было! Огрела я тебя лопатой, чтоб не орал 8 под окнами. А ты и свалился. Со второго раза! Эх, слабак! Я своего мужика по полдня колотила, не то лопатой — валиком. И пи хрена. Ни разу не упал. Еще отмахиваться успевал. Случалось, сама через забор аж на дорогу улетала, когда поспевал подцепить на кулак. Ты ж и вовсе гнилой. Думала, вовсе порешила!
Он увидел бабу, выглянувшую из-за перегородки.
— А где ж мужик твой?
— Тебе какое дело? Очухался — отваливай! Нынче чем меньше знаешь, тем дольше живешь! Понял иль нет?
— Дошло! — Попытался встать, но резкая боль сдавила виски, Кузьма упал, баба в растерянности подошла к нему.
— Ты чего это? — уставилась в побледневшее лицо.
— Голова… Вся вспухла… Не могу… — обхватил руками.
— Погоди! Я тебе мокрую тряпку приложу. Может, отойдет. Моему гаду помогало. — Положила на лоб мужику мокрое полотенце, присела рядом. — Я ж думала, что насмерть тебя забила. Шибко дохлый ты. Но сосед вышел. Посмотрел, сказал, что живой. Велел тебя оклемать. Мол, сумела завалить, смоги на ноги сдернуть. Не смей на дороге бросать. Коли сдохнет, горя не оберешься с ним. Мы и затащили тебя в избу, покуда ночь. Я тебя, черта грязного, всего отмыла и отчистила. Все ждала, когда в себя воротишься, — рассказывала баба.
— Не своей волей к тебе вломился, — попытался оправдаться Кузьма.
— Чего? Да не народился в свете тот смельчак, чтоб ко мне ломиться! Любому кобелю хребет перешибу! Ишь выискался досужий! Да ты кто есть? Сморчок!
— Не заходись! Я к тебе не набиваюсь. Мужик, какой ни на есть, всегда себе судьбу сыщет. А баба, хоть и королева, ждать станет, пока ее приметят и выберут. Поняла? Ты в свете не единая. Не к тебе я шел. Так что не скворчи…
Баба, услышав отпор, вся вспыхнула. Задел Кузьма самолюбие. Досадно стало. Что-то свое вспомнилось, больное, о чем вслух чужому не скажешь. И спросила:
— Сам-то откуда взялся?
— Здешний я. Свойский. Мне б только на ноги встать.
— А где живешь? Может, позвать кого из твоих, чтоб помогли, забрали?..
