- Ты тут не скучаешь? - спросил Альфонс и заботливо расправил складочки на моем пиджаке. - Давай я побуду с тобой и заодно прочту тебе молитву. Какую ты хочешь? Мне так тяжело, малыш. Еле смог проглотить кусочек баранины - и то стыдно было. Прости меня, Боже, ибо я оскорбил Тебя... А чеснока твоя супруга не положила. В кои-то веки проявила внимание к твоему вкусу... Прости, это, конечно, дурно, но я не со зла. Хотя тебе, по твоим достоинствам, подошла бы жена вроде Жюли Шарль, которая не мешала бы полету твоего воображения и ушла первой. Теперь, когда тебя нет, могу тебе сказать: все эти годы я не переставал искать тебе такую, но где там - я и себе-то за всю жизнь не нашел... Ты бесконечно благ, и Тебе не угоден грех... Тут ведь вот что: при Ламартине у нас в Эксе лечили чахотку, а теперь погляди одни ревматики да тонзиллитики. Прошу Твоего благословения и принимаю твердое решение... Надо, конечно, на чем-то остановиться, я понимаю, но иметь жену, которая хромает или сморкается без передышки... это как-то не по мне... Принести покаяние и впредь не оскорблять Тебя. Аминь. Вот если бы она кашляла - это подогревало бы мое вдохновение... Прости меня, Боже, ибо я оскорбил Тебя... Но туберкулеза больше нет медицина шагнула вперед. Да и мне уже не двадцать лет. Ты бесконечно благ, и Тебе не угоден грех... Возраст дает себя знать. Доживешь до моих лет - поймешь. - Он осекся, виновато взглянул на меня и, горько усмехнувшись, прибавил: - Ох, прости.
Закончив молитву, Альфонс стал гладить меня по головке (как в детстве, когда гремел гром и он убаюкивал меня) и читать вслух "Озеро" Ламартина. Повлияло ли на меня ровное, похожее на ласковый ветерок дыхание его любви, или так сильно было притяжение столовой, где решалась моя бу-ДУЩНость, так или иначе, поднявшись на крыльях поэзии, я в середине строфы перенесся сквозь стену.
Ты помнишь, может быть, тот вечер тихий, ясный?
Молчали оба мы, и мир дышал везде.
И в сладкой тишине слышнее был согласный
Плеск весел по воде...
(Перевод И. Кутика)
Все сидят вокруг большого стола орехового дерева под настоящим деревенским хомутом со свисающими матовыми лампами - в знак траура зажгли только половину.
- С глубокой печалью, - предлагает Брижит.
- С безутешной скорбью, - возражает Фабьена и что-то исправляет в лежащем слева от ее тарелки черновике.
- Стоит мне что-нибудь сказать... - вскипает Брижит.
- Если все, что я делаю, вам не нравится, - перебивает Фабьена, напишите и поместите свой собственный текст и не будем терять время.
- Что ж, я так и сделаю. Вычеркивайте мое имя, не стесняйтесь.
Фабьена, не потрудившись ответить, заканчивает правку и перекатывает тележку с бараниной к другому концу стола.
- Возьмите хоть ломтик, папа.
Первый раз она назвала моего отца папой. Он поднимает пустые глаза на Брижит, а та ждет его заступничества.
- Нет, спасибо, - говорит он и прикрывает тарелку рукой. Брижит опускает глаза. Она и на этот раз пробудет у нас не дольше нескольких дней. Фабьена выиграла. Здесь хозяйка она.
Луи, Фабьена и Люсьен Лормо
с безутешной скорбью сообщают
о внезапной кончине, постигшей по воле Божьей
их сына, мужа и отца
Жака Лормо
16 января 1996 г. в возрасте 34 лет.
Отпевание состоится 18 января в 15 часов
в церкви Пресвятой Девы в Эксе.
Желательны живые цветы.
Сначала Фабьена написала после моего имени "генеральный директор торговой фирмы "Лормо и сын", но вместе соследующим объявлением от нашего персонала это слишком смахивало бы на рекламный листок.
Работники скобяного магазина Лормо
с прискорбием сообщают
о кончине генерального директора фирмы
Жака Лормо.
По случаю траура 18 января магазин будет закрыт.
В результате стычки между Фабьеной и Брижит, в которой папа отказался быть арбитром, моя сестра в самом деле дала отдельное объявление. Между бараниной и сыром она тайком от всех продиктовала по телефону несколько строчек, которые стали мне лучшим прощальным подарком:
Брижит Лормо, она же Бриджи Уэст,
потеряла любимого брата
Жака Лормо,
свободного художника,
о чем и сообщает с глубокой печалью.
Похороны состоятся в сугубо семейной обстановке.
Цветов и венков не приносить.
