Миша несмело коснулся машинки. Вернее, Настькиной руки. Потому что ни хрена его машинка не волновала. Точно так же он обрадовался бы бутылочной пробке, если бы её держала она.
– Как твои дела? – она мягко улыбнулась. Не так, как улыбались ему сменявшие друг друга калейдоскопом медсёстры.
Я смотрел на всех троих, и чернота затягивала сердце плотной плёнкой. Вот она – моя семья. Вот, чёрт подери! И что я со всем этим сделал? Моя женщина разочарована, мой старший сын понятия не имеет, что я его отец, младший только что вернулся с того света. Зато я, блядь, сижу в кожаном кресле за столом из чёрного дерева и могу по щелчку пальцев заставить плясать по-своему чуть ли ни каждую собаку в этом городе.
– Хорошо, – ответил Мишка, ни на шаг не отходя от Насти. – Папа говорит, что я молодец.
– Ты молодец, – подтвердила она. – И мы с Никитой тобой очень гордимся. И папа тобой гордится. – Нежно, по-матерински, она обняла его.
Чернота заполнила всё пространство внутри. Гнетущая, непроглядная, выхода из которой не было. Наши с Настей взгляды встретились. Она разжала руки так, будто не хотела, но заставила себя сделать это. Встала и улыбнулась обоим мальчишкам. Миша стоял у её ног, Никитка около меня, но заставить себя обнять его так же просто, как обняла Настя Мишку, было выше моих сил. Мэр столицы, в собственной семье я был чужаком, и даже Мишкино «папа» не меняло этого.
– И что вы встали? – обратилась Настя к Мише и Никите. – Никит, ты все уши мне прожужжал, как вы будете играть, а теперь что? А ты что стесняешься, Михаил?
Старший сын подошёл к младшему.
– Тебе уже можно играть? – деловито спросил он.
Мишка так же важно кивнул и протянул Никите машинку.
Сняв пальто, Настя сама повесила его. Разулась. На ней был объёмный вязаный свитер и узкие джинсы – простые, мать её, джинсы, а я не мог отвести глаз. Каждое движение её пальцев было сродни волшебству.
– Ты нас долго будешь в коридоре держать? – спросила она.
– Разве вам нужно приглашение? Вы дома, а не в гостях.
Она смотрела испытующе. И я, до сих пор уверенный едва ли не в каждом шаге, понятия не имел, что делать дальше. Не прикасаться? Делать вид, что меня не раздирает на части от ревности? Что мне похер, с кем она и где? Проще было бы сразу пустить себе пулю в лоб.
Настька сжала губы и выдохнула. Что это значило – раздражение или недовольство, я не знал.
– Идите в комнату, – скомандовала она примостившимся возле тумбочки детям. – Миш, у тебя есть игрушки?
– Есть у него игрушки, – ответил я.
– Я не тебя спрашиваю, а Мишу. Миш, так что?
Сын кивнул. Без указаний потянул Никиту в одну из спален. Их звонкие детские голоса отдалялись и вскоре стали звучать совсем тихо. Настя прошла следом за ними, остановилась в дверях комнаты и улыбнулась. Я встал у неё за спиной. Миша вывалил на пол мячик и какую-то хрень, всученную мне продавщицей в «Детском мире». Мягкие тигрята и лисята восседали на диване, и Никитка сразу стянул парочку на пол.
– Сделаешь мне кофе? – Настя повернулась ко мне. – Или предложишь сделать самой?
– Сделаю. – Не удержавшись, я коснулся золотой прядки на её плече. – Спасибо, что приехала и Никитку привезла.
– Не за что, – ответила она и пошла в кухню.
Моя рука повисла в воздухе. Я посмотрел Настьке вслед. Сжал зубы и пошёл следом.
– Спасибо за список.
Вторая чашка кофе была готова, и кофемашина умолкла. Настя глянула из-под бровей.
– Что будет с теми, кто в нём? Эти твари ответят?
– Ответят. – Я поставил обе чашки на стол. – В правительстве есть паршивые овцы, Насть. Но и людей, которые пошли в политику, чтобы сделать что-то хорошее, тоже хватает. Вспомни Литвинова. Сама понимаешь, он пробивался в думу не за тем, чтобы грести деньги. И таких, как он, немало.
– Только таким, как он, зачастую перекрывают кислород. – В воздухе повисло несказанное ею «такие, как ты».
Решив промолчать, я показал ей на кофе. Настя взяла чашку и застыла у окна, повернувшись ко мне спиной. Взявшийся у неё хрен знает откуда список я отдал человеку, уверен в котором был, как в самом себе. Первый раз с министром обороны мы столкнулись на совещании в правительстве. Общий язык нашли не сразу – он оказался той ещё сволочью. Но одно было у него не отнять – принципиальность. Проверить каждого было делом времени. С Шевченко говорили жёстко и коротко.
Я поморщился. Услышал радостные детские крики и смех.
– Каждый получит по заслугам, – я положил руки Насте на талию. – Некоторых из этих людей уже держали под присмотром. Но благодаря тебе всплыло много нового. Так что ты здорово помогла.
– Рада, если это так, – отозвалась она сдержанно.
Взгляд её был устремлён в окно, вдаль. Узкие ладони обхватывали чашку из дорогой итальянской керамики. Хотел бы я, развернув её к себе, надеть ей на палец обручальное кольцо и сделать так, чтобы она никогда не смогла его снять. Нет, чёрт возьми! Чтобы не захотела снять.
