— Рифмуется Артем — Семен, Семен — Артем.
— И верно. И как тогда?
— Семен более доброе имя. Такое домашнее. А Артем звучит как лозунг первой пятилетки.
— Тогда Семен, — согласился Коля.
— Хорошо, — так и будем его звать, — улыбнулась Татьяна.
А потом была новая пропасть. Пока они ехали из Ленинграда в Москву на «Стреле», а потом добирались электричками до Переделкино Татьяна ощутила то, что Семен перестал двигаться. Коля все еще блажено улыбался и постоянно глотал люминал.
В Переделкино Татьяна сразу сказа об этом пронимавшего их врачу. Та подняла очки и прямо посмотрела на не:
— Дорогуша, я не гинеколог, а вам надо быстро решать пака не началось кровотечение. Езжайте в Москву и не оттягивайте.
— Но электрички уже не ходят.
Врач посмотрела в окно:
— Да, поздно. Ищите машину у наших дачников и езжайте в дежурную больницу. И немедленно.
Татьяна вернула в комнату, куда уже заселился Коля. Он выслушал все это и осел как мешок.
Татьяна взяла свою сумочку и пошла к Чуковскому. Корней Чуковский был главой местных дачников. Недавно его провозгласили живым классиком, наградили орденом Ленина и подарили автомобиль.
Татьяна вошла в дом Чуковского, дверь которого была отворена не смотря на поздний вечер. В коридор вышла домработница:
— Корней Иванович в столовой. Но что-то вы припозднились.
— Спасибо, — ответила Татьяна, — и прошла в столовую.
Там Чуковский показывал своим внукам и их товарищам какие-то картинки. Дети показывали пальцами на них, рисовали карандашами и были счастливы. Татьяна не подумалось, что если бы дедушка Ленин когда-то и был, то он должен был выглядеть именно так.
Чуковский поднял голову и присмотрелся сквозь приспущенные очки:
— Танечка? Танечка? Как вы к нам?
— Корней Иванович нам надо поговорить, — сразу сказала Татьяна.
— Хооорошоо, — протянул Чуковский, которого удивил поздний визит, но не удивило предложение Татьяны.
В соседней комнате, где уже не были слышны голоса детей Татьяна быстро пересказала всю свою историю.
— Вы хотите ехать прямо сейчас?
— Да ответила она.
Чуковский кивнул и вышел в коридор. Треск диска набираемого номера сменился мягким голосом Чуковского:
— Иван Васильевич, не хотел бы вас тревожить. Дело позднее, но заболела одна очень хорошая женщина. Ее надо срочно вести в дежурную больницу в город.
Чуковский повесил трубку и вернулся в комнату к Татьяне. Взгляд пожилого человека был сочувственным и мягким:
— Танечка о вас ничего долго не было слышно. У вас все было хорошо.
Татьяна покачала головой.
— И вы практически перестали писать. Давно не помню, чтобы выходили ваши новые стихи.
— Я пишу для радио, — сказала Татьяна.
— Я не слушаю радио Танечка, — Чуковский присел на подлокотник низкого кресла, — все так печально.
— Да, — четко ответила Татьяна, — я сидела в НКВД, потеряла там мужа и ребенка.
Чуковский покачал головой.
— А сегодня я теряю последний шанс стать матерью.
От окна донесся гул двигателя автомобиля.
— Танечка, успеха вам, — Чуковский поддержал ее под руку, — Иван Васильевич отвезет вас на моей машине в Москву.
Чуковский быстро набросал несколько цифр на листке бумаге:
— Вот мой телефон. Как все определиться немедленно позвоните мне. Сообщите мне, что и как.
Татьяна взяла листок, положила в карман и вышла. Автомобилем Чуковского оказалась новенькая Эмка. Черная дверь с трудом подалась. Шофер, которого звонок Чуковского выдернул из дома, выглядел как нахохлившийся воробей. Татьяна села сзади. Эмка медленно двинулась, выхватывая светом фар забор дач и деревья.
— Не знаю, какая там дежурная больница, — сказал шофер, — доедем до Москвы там в первой и спросим.
Через три дня Татьяна вернулась в Переделкино. Коля сидел в комнате. Рядом с ним стояли два распакованных чемодана.
Она посмотрела не него и сказал:
— Не разобрал вещи?
Коля испуганно смотрел на нее.
— Не разобрал, — повторила она.
— Нет, — ответил он.
— И хорошо, — сказала Татьяна, — скоро уезжаем нам здесь больше делать нечего.
— Нечего? — переспросил Коля.
— Да. Ты выноси вещи, а я пойду, отмечу путевки у главного врача.
Коля уныло уткнулся ей в плечо:
— Все?
— Все.
— Но.
Татьяна погладила Колю по голове, он куда больше нуждался в жалости, а не в утешении:
— Врачи сказали, что можно будет попробовать родить ребенка через год.
— Через год?
— Да. Нам надо идти.
— Хорошо, — Коля пошел к чемоданам, — тебя у входа ждать?
— Да, иди я тебя там найду.
Война. Говорят война все изменила. Неправда. Или полуправда. Для нее — Татьяны война стала импульсом, толчком, сделавшим ее стихи осмысленными и эмоционально насыщенными. Только себе и только поздно ночью, она признавалась в том, что ее настоящее творчество, а не стишки о Ленине стоит на пирамиде в основании которой припухшие и алчно обглоданные трупы детей, тела взрослых сдержано и тихо умерших возле станков и в хлебных очередях, а на самом верху испитые трупы стариков, с которых совершенно невозможно было срезать и ленточки мяса, а внутренности припаялись к груди и хребту.
