— Представь, представь! Страна, управляемая домкомами! Домкомами различного уровня и объема полномочий! Господи, да какой же это ад будет!
Миша пришел вечером веселый.
— Ты знаешь, громко сказал он, — бывший студент работает сейчас на зенитной батарее рядом. Прямо через улицу. А мать у него, матушка его живет через дорогу. Вон в том зеленом доме.
— В который снаряд попал?
— Снаряд попал? — переспросил Миша, — да нет. Это в дом рядом снаряд попал. Тот дом синий с разводами, а его матушка живет в доме зеленом с красной дверью парадной.
Татьяна кивнула. Ей весь день нездоровилось. А самое печально, что не шла рифма. Почему-то пропал слог, и она не знала, как к нему вернуться. Надо было переписать для радио три сообщения, и очень просили написать стихи к празднику восьмого марта. Но все как-то не шло. Она доела треть плитки шоколада, но все равно не шло. Сияющий и довольный Миша был совсем не к месту.
— Так вот, — сказал Миша, — подходит ко мне сегодня на улице ракой куль. Из тулупа только нос торчит и говорит: Здравствуйте Михаил Юрьевич. Я ему говорю: Здравствуйте, а он говорит, я учился у вас и курсовую писал по Чернышевскому. Сейчас призвали меня, а потом, как война отгремит хочу обратно к вам. Соскучился по книгам. Я говорю: хорошо это мол, а сам стою и руками хлопаю — сколько идти думаю, а мороз-то уже будь здоров. А он мне и говорит: а вы не волнуйтесь я в маме езжу на машине каждый вечере почти. Сейчас и вас подберу. Вот меня он и подвез. Сказал, что каждый вечер возить может. И он мне шутку сказал, тихо. На ухо.
— Говори, если уж заговорил, — сказала Татьяна.
— Знаешь что такое Христос? Это советская власть плюс электрификация всей страны, — выпалил Миша.
— Плоско.
— Плоско. И глупо.
— Ты меня подозреваешь?
— В чем?
— В том, что я могу и на тебя написать.
— Донос?
Татьяна отвернулась к окну:
— Боже, что с нами стало? Мы уже думаем, что пишем друг на друга. Ты спишь с человеком, а сам следишь, как бы он на тебя донос не написал. А если напишет, то осталось только рыдать.
— Ты действительно считаешь, что такое возможно?
— Донос на любовника или любовницу, — Татьяна вздернула плечами, — если это не было задумано сразу. Подставить человека, чтобы забрать его квартиру или рабочее место занять. А может жену увести.
— А может и жену увести, — повторил.
— Ты представляешь как это мерзко и дико — иметь человека и писать на него.
— А таких много, — неожиданно сказал, — если ты хочешь жить долго и хорошо, то надо давить на высших и топить высших.
Татьяна посмотрела на него. Ее лицо исказилось гримасой недоверия и презрения.
— Так говорят на рынке, — тихо сказал.
— А ты это на рынке слышал? — спросила Татьяна, — специально ходил.
Миша махнул рукой и отошел от окна.
— Ты бы не стояла там. От окна сильно дует, а в городе сама понимаешь, что очень плохо с лекарствами. Будешь болеть и долго.
— Может мне теперь, и жить е хочется.
— Интересное заявление. Ты давно это решила?
Татьяна отошла от окна и плотнее завернулась в шаль.
Миша посмотрел на лампочку прикрытую старым абажуром, который запылился и давал тусклый свет.
Татьяна посмотрела на него и отошла в самый темный угол.
— Ты не ответила, — тихо сказал Миша.
— Много раз решала, — сказала она из угла, — первый раз еще лет в шестнадцать. А потом в тюрьме. Когда детей теряла постоянно об этом думала. Вообще ни о чем думать кроме смерти не могла. Думала, как хорошо взять и перестать страдать. Выключить себя из этой жизни. Не видеть никого ни тех, ни этих.
Миша молчал. Он машинально смахивал пыль на пол. Кучка пыли росла.
— Когда Коля умер, то я месяц его люминал в кармане носила. Хотела себя убить. В любой момент. Выпить все и умереть.
— Но мы тогда уже жили вместе, — недоуменно спросил Миша
Татьяна ничего не ответила. Они молчали. Коля расшвырял носком ботинка пыль.
— Жили. Даже когда мы жили вместе я о самоубийстве думала. Вроде жизнь идет, а вроде ее и нет. Я так думала: одного мужика убила, второго довела до смерти, вот что теперь с третьим будет? У меня и так личная жизнь дырявая как решето. Нет в ней ничего кроме рамок, которые придуманы и определены не мной. Зачем мне такая жизнь?
— Ты мне не верила, — спросил Миша, — не верила?
— Я думала, почему я так живу и для чего мне такая несчастная жизнь. Зачем мне очередной мужик, который хочет меня и не хочет жить со мной.
— Почему е хочу? — спросил Миша.
— А потому, что если бы не блокада, если бы ходили трамваи и автобусы, то ты приезжал бы ко мне на ночь и уезжал бы утром. А я оставалась бы одна, стирала простыни, трусы и лифчики, а ты крутил бы усы, в своем институте слушая мои стихи по радио.
Миша хмыкнул. Татьяна во многом была права, он действительно не чувствовал себя семьянином, но ради не…
— Тебя вполне устраивал несчастный больной Коля. Он тебе не мешал. Ты был бы не против, чтобы я жила и страдала вместе с ним.
— Но ты, же любишь страдать, — тихо сказал Коля.
