Еще только слухи пошли, что ниже Приваловской должны перехватить Дон плотиной и вода зальет займище, а там, где теперь станицы и хутора, будет море; еще ничего и похожего не было на то зарево, которое теперь, чуть вечер, взмывало в той стороне над степью, и только начинали ездить по Дону катера с инженерами; только разговоры пошли о какой-то великой стройке, как один катер однажды пристал к станице прямо у двора, где жили дед с бабкой Черновы в хорошем каменном доме с виноградным садом. После того как их единственный сын-электромонтер в одну минуту обуглился, когда полез на столб без резиновых перчаток и сапог, а вскоре и сноха, бросив маленькую девочку им на руки, подалась в город, весь интерес их жизни сошелся на внезапно осиротевшей внучке. К семнадцати годам выласкалась она на бабкиных сметане и пирогах, по словам приваловских женщин, как розочка. Когда причалил к их двору катер с инженерами и один из них стал к Черновым на квартиру, она уже доучивалась в десятом классе. Инженер, который поселился у Черновых, был старше ее на двадцать пять дет, и у стариков даже в мыслях не было, что из его ласкового обхождения с их внучкой может получиться что-нибудь плохое. Квартирант был одногодком с их покойным сыном и, как видно, любил детей. Старики только выговаривали своей внучке за то, что она, отнимая у занятого человека время и пользуясь его добротой, заставляет его катать ее по Дону на катере или возить на машине. Спохватились они только тогда, когда инженер с их внучкой однажды не возвращались с такого катания все лето, сообщив бабушке с дедушкой по почте, что поехали вверх по Дону, по станицам и хуторам с какой-то поисковой партией. А когда уже к осени внезапно вернулась их внучка домой, оказалось, что у нее на руках своя дочка. Правда, до поры, пока ей не исполнился год, инженер каждый месяц, а иногда и по два раза в месяц, все также приезжал на катере или на машине с гостинцами для крохотной девочки, но через год взял и совсем увез от нее мать с собой на стройку. Теперь старикам Черновым, после того как они воспитали сына и его безотцовскую дочку, уже по третьему кругу пришлось воспитывать еще одно дитя. Так эта великая стройка, о которой до этого ходили только слухи, впервые напомнила им о себе. Мать девочки, тоже поступившая на работу на стройку, теперь только изредка могла урывать несколько часов, чтобы проведать своего подсолнушка, как она называла дочку. После этого дитя опять оставалось на.руках у стариков.
Блестел под солнцем подвешенный на слеге за ручку медный таз, но бабка Нимфадора давно уже забыла о своей скалке. Сороки, с безбоязненным стрекотом перелетали вокруг нее с куста на куст винограда – она их не замечала. Как не заметила и того, заканчивая свой рассказ, что щуры, совсем обнаглев, подлетали теперь к самым леткам ее ульев и схватывали своими клювами ничего не подозревавших пчел на вылете их за взятком.
– Но вот уже с прошлой весны, – рассказывала Игорю бабка Нимфадора, – приметила я, что не стала она его к себе подпускать. Приедут с плотины на машине или на этом… как его? – Она запнулась, не в силах вспомнить.
– Катере, – глухо подсказал Игорь.
– Да, на нем, – обрадовалась старуха, – приедут-то вместе и понавезут дочке всяких конфет и кукол, а потом Тамарка вроде бы все к нему повертается спиной, отставку дает. Он к ней и «Тамарочка», и «Томочка», и с разными вопросами, а она ему только «да» и «нет» – и опять спиной. Хочет ее за руку взять, а она ее, как кошка лапку от горячей плиты, и глазами на него совсем как на чужого. Возьмет Люсю и цельный день ее от себя ни на шаг, и кормит сама, и песенки поет, и куклам платьица шьет. А его будто нет. Стала и на ночь ее с собой в свою комнату брать. Раньше, когда приезжали вдвоем, я стелила им в разных комнатах – ему в зале, а ей в боковушке, где она и раньше всегда спала… Ты чего? – вдруг прерывая свой рассказ, спросила Нимфадора у Игоря. – Зуб болит?
– Нет, ничего, – не сразу ответил Игорь.
– Постелю я им, понятно от стыда, в разных комнатах, но только, бывало, всегда слышу, как вскорости он крадется к ней босой по крашеному полу. Они-то думают, что я совсем глухая, а половицы рып, рып… Старые, еще отец мой настилал. Да что это с тобой, – снова встревожилась старуха, – не пчела ужалила?
– Эт-то пройдет, – морщась, отвечал Игорь.
– А ты отодвинься подальше от уликов, сейчас я подымлю. – Oнa качнула несколько раз дымарем, выпустив из него облако дыма. – Меня-то они уже не трогают, обвыкли, да и шкура уже старая. Пройдет, – успокоила она Игоря. – Ихними жалами теперь даже разные болезни лечат. У тебя ревматизма нет? – Игорь молча покачал головой. – Это хорошо… И она, бесстыдница, его впускала. А я должна была лежать и молчать. В своем собственном доме такой срам приходилось терпеть. Да ты, я вижу, уже совсем в другую сторону голову отвернул, неинтересно тебе? – обиженно спросила Нимфадора.
– Нет, я слушаю, – возразил Игорь.
