На стене под лестницей кружили разноцветные пятна, которых, я точно знала, на самом деле там не было. И еще я чувствовала спазмы в горле из-за хорьков, хотя приступов астмы у меня не было с пятнадцати лет. Я чувствовала, что теперь мне придется отмотать назад всю свою жизнь и пересмотреть ее заново, чтобы увидеть все, что я пропустила в первый раз. Например, историю отцовского побега из страны. Теперь было очевидно, что картофелина в выхлопной трубе – ложь, такая же, как и шоколадная фабрика. Я знала наверняка только то, что в Америку отец приехал, когда ему было двадцать лет, потому что… А впрочем, нет, даже в этом я не могла быть уверена. Поэтому я спросила у Леона.
– Да, твоему отцу было двадцать, ну, или, может, двадцать один. Он был в ужасе от того, что наделал. Теперь-то ты понимаешь, что бежал он вовсе не от СССР. Я приехал на три года позже. Так что да, примерно двадцать. Люси, ты как-то неважно выглядишь.
– Все в порядке.
– Знаешь, вообще-то эта история не такая уж и необычная, – сказал он, будто пытаясь меня в чем-то заверить, я только не знала в чем. – Американцы – нация беглецов. Здесь все откуда-то. Даже индейцы и те когда-то перебежали сюда с Аляски по перешейку через пролив. Черные – они да, они, может, и не бежали сюда из Африки, зато они бежали от рабовладельцев. Мы все тут от чего-нибудь бежали. Кто от церкви, кто от государства, кто от родителей, кто от ирландского картофельного жука[61]. Я думаю, что именно поэтому американцы – такой беспокойный народ. Взять, к примеру, Аню – у нее бегство вообще в крови. Вот только плохо, что в Америке совсем не осталось мест, куда можно было бы убежать. Люси, подними-ка голову. У тебя совсем нездоровый вид.
– Я бы, пожалуй, выпила еще немного кофе, – призналась я.
Мы поднялись наверх и увидели, что Иэн дышит уже гораздо лучше, плечи его наконец вернулись на место, и Марта рассказывает ему про удивительные вещи под названием
– Мы все это время говорили только про сладкое! – воскликнул счастливый Иэн, и я испытала огромное облегчение, услышав, что он снова в состоянии произнести целое предложение от начала до конца. Мы с Леоном подсели к ним за стол, и Марта опять налила всем кофе. Я обожгла язык и потом целый час старательно фокусировала притупленное сознание на странном ощущении во рту. Я прижимала язык к зубам и ничего не чувствовала. Я прижимала его к шершавому небу – и снова ничего не чувствовала. Я попробовала его укусить, и укус получился ощутимый. Тогда я вернулась к зубам и стала повторять этот цикл снова и снова.
В половине пятого утра мы все наконец-то пошли спать. Иэна обложили шестью подушками и устроили в постели в полусидячем положении.
– Ты как принц в паланкине! – сказал Леон.
– В паланкине? – переспросил Иэн.
Лабазниковы засмеялись и не стали ничего объяснять, но Иэну, похоже, было уже ни до чего. Я слишком сильно хотела спать, чтобы снова спускаться за обувной коробкой, но успокоила себя тем, что, если встать пораньше, до того как проснутся остальные, можно будет предпринять еще одну попытку.
Предпринять еще одну попытку не удалось. Когда Иэн меня разбудил, было уже полдевятого, из кухни доносилось позвякивание и шипение; пахло беконом. Иэн открыл дверь без стука, он был полностью одет, но на голове у него красовался тюрбан из полотенца.
– Мисс Гулл! – воскликнул он.
Лицо у него снова приобрело здоровый цвет, и дышал он как будто совершенно нормально.
– То-то вы удивитесь, когда будете принимать душ!
– Почему? – спросила я.
– Это сюрприз!
Когда я, пошатываясь, добралась по коридору до гостевой ванной комнаты, я внимательно изучила дно ванны, ощупала полотенца, проверила мыло и не обнаружила ничего удивительного, если не считать зелено-оранжевых узоров на стенах. Было очень приятно мыться простым, не гостиничным мылом. Напор воды здесь тоже был лучше, и хотя ванна была оливкового цвета, она казалась вполне чистой. Потянувшись за единственной бутылкой шампуня, которая стояла на полочке с присосками, я наконец поняла, что имел в виду Иэн. Шампунь был желтый и жидкий, как средство для купания младенцев, и из-под застарелой мыльной корки проглядывала бумажная этикетка с ярко-красными буквами названия: “Хорек-суперблеск!” Из-под логотипа на меня смотрел глазами-бусинами хорек, потускневший от многолетнего стояния под душем у Лабазниковых. Я выдавила на ладонь небольшую желтую лужицу и понюхала ее. Жидкость пахла как шампунь для щенков, не слишком отвратительно. Я провела ладонью с “Хорьком-суперблеском” по волосам и быстро помассировала голову, но в пену шампунь так и не взбился. Когда я прополоскала волосы и попробовала расчесать их ладонью, у меня ничего не вышло – голова была липкая и вся в колтунах.
