— Он велел вам служить мне покровителем. Заметьте, служить, но не командовать! Ваше положение не дает вам ни малейшего права преступать все обычаи и законы и выходить за рамки обычной вежливости! — Девушка продолжала уже тише, холодным язвительным тоном: — Вы и я, милейший… — последним словом Кьяра хотела подчеркнуть, что обращается к нему, как к простому слуге, — должны прийти к пониманию… Если хотим от нашего совместного пути получить хоть какое-то… удовольствие…
Ройс подумал, что скорее всего она хотела сказать «удовлетворение», но его устраивало вырвавшееся у нее слово.
— В общем, — закончила она, — прошу вас не забывать своего места и вести себя соответственно.
Он бросил на снег мешок, который держал в руках, и тот чуть было не отдавил ей ногу.
— Своего места? — переспросил Ройс свирепо.
— Да, вы не ослышались. Вас какое-то время не было в Шалоне, а это не означает, что вы перестали быть его жителем и, следовательно, одним из моих подданных. И я настаиваю, чтобы мой подданный проявлял ко мне должное почтение.
Кровь ударила ему в голову. Он почти потерял власть над собой от гнева и обиды, которую носил в себе много лет.
— Можете настаивать на чем угодно, принцесса, но мое место, как вы изволили выразиться, там и только там, где я сам пожелал быть. И я ничей. Человек без подданства! Уже целых четыре года. Об этом позаботился ваш отец.
Он резко отвернулся от нее и продолжил возню с седлом.
— Мой отец? — переспросила она. — Что вы хотите этим сказать?
У Ройса вырвался безрадостный смешок:
— Не притворяйтесь, что не знаете.
— Не знаю о чем? Мне известно лишь то, что четыре года назад вы внезапно исчезли из Шалона, даже не попрощавшись. Во всяком случае, со мной.
Ройс так и застыл.
— Ваш отец ничего вам не говорил?
— Нет. И, насколько я знаю, вообще никому. — Кьяра задумалась. — Значит, он имел отношение к вашему отъезду?
Неужели она и вправду ничего не знает? Скорее всего лжет. Конечно, лжет, и потому ему не хотелось поворачиваться к ней, не хотелось глядеть в эти прекрасные лживые глаза.
Однако уже через мгновение он понял, что она не солгала. Не может лгать девушка, задающая вопросы с таким неподдельным волнением, с таким трепетом ожидая ответа.
Но почему, черт возьми, Альдрик хранил молчание? И как вообще объяснял его отсутствие? Неужели и Кристоф ничего не знал? Кристоф, бедный Кристоф!
Все эти годы Ройс думал, что Альдрик повсюду растрезвонил о его изгнании, дабы и другим неповадно было вести себя свободно и открыто высказывать свое мнение, даже когда повелителю неугодно его выслушивать. Так зачем же старый боевой конь утаил то, что произошло с Ройсом?
Странно. Ведь не потому поступил он так, чтобы о бесчестье Ройса никто не узнал, кроме них двоих? Вряд ли. Но иначе как объяснить?
Что ж, если король не счел нужным рассказать всем о своем решении и тем подвергнуть Ройса публичному поруганию, сам он тоже не станет распространяться об этом.
— У меня… у меня были причины так поступить, — ответил он Кьяре.
— Но мне хотелось бы знать, — сказала она. — Потрудитесь объяснить.
Девушка не просила, а требовала, понуждала его. Сразу видно, она унаследовала от отца властность и нетерпимость, а также бесконечное высокомерие.
Ройс смерил Кьяру спокойным, чуть насмешливым взглядом.
— Мне тоже хотелось бы знать, — медленно проговорил он, — почему вы думаете, что любое ваше желание так много значит для других, что они сразу бросятся его исполнять. Возможно, моя госпожа, там, в горах, за стенами замка, это в какой-то степени и так. Но сейчас вы не у себя во дворце, а в мире, открытом всем ветрам, в том мире, где люди живут не только для того, чтобы ловить и исполнять все ваши желания и соизволения. У этих людей есть собственная жизнь, свои надежды и мечты. Они не собираются плясать под вашу дудку, быть марионетками, которые разыгрывают представления для вашего удовольствия. Так что, принцесса…
Ройс не договорил, посчитав, что и так сказал слишком много, и она давно уже могла понять то главное, что заключалось в его долгой речи: он не желает распространяться на эту тему, не хочет потакать любому ее капризу!
Стиснув челюсти, он выдержал ее удивленно-возмущенный взгляд, которым она уже далеко не в первый раз награждала его, и добавил:
— Я уезжал. Теперь вернулся. По каким причинам — мое дело. О чем еще вы хотели спросить меня, ваша светлость?
Кьяра, отвернувшись, положила мандолину и книги рядом с опорожненным мешком.
— Только об одном, — ответила она, выпрямившись. — Если у вас накопилось столько злобы против моего отца, почему вы дали согласие сопровождать меня в Тюрингию? Зачем вам рисковать жизнью, защищая дочь столь ненавистного вам человека?
— По-моему, это понятно без слов. — Он говорил нарочито беспечно, развязным тоном. — Вы слишком много значите для меня, принцесса. Вы — это земли, замок, деньги, которые обещаны мне в награду за вашу сохранность.
Девушка подняла одну из шляпок, выброшенных им из мешка, тщательно отряхнула от снега.
