— А газеты вы читаете?
— Мне сейчас не до газет!
— Так вот: в газетах вчера было сообщение, что жена и сын Альвареса погибли в горах. Несчастный случай.
— О Господи! — прошептала Флора. — А Пилар? Она уже знает?
— Когда она будет вам звонить, вы спросите ее об этом. И если еще не знает, скажете. Мне очень тяжело, Флора. Нам всем очень тяжело…
Флора сидела у телефона, сгорбившись, закрыв лицо руками. Хесус, который шел к ней с газетой, понял, что она уже все знает. Он сел рядом и взял ее за руку.
— У нас есть еще внуки, которых нужно спасать, — сказал он ей. — Ты же знаешь, что Херман погиб и Ирена осталась с детьми одна…
Другого утешения для Флоры он найти не мог, но и это подействовало.
— Да-да, нужно забрать Пилар и срочно лететь в Венесуэлу, — встрепенулась Флора. — Всем вместе нам будет легче. Да-да, теперь я не боюсь звонка Пилар. А то я просто не знала, что ей сказать…
Деятельность нужна была Флоре как воздух. И раз все-таки нужно было куда-то лететь, она ожила.
«Ах, Пилар, Пилар, бедная моя девочка, — думала она. — Ну ничего, в Венесуэле ей будет не до печали, самое главное для человека — это действовать, действовать, действовать…»
Пилар позвонила к вечеру. Она тоже уже все знала. Голос у нее был ровный. Флора просто выносить не могла этого ее ровного голоса.
— Мы все втроем срочно летим в Венесуэлу, — затараторила она. — Ирене нужно помочь с детьми. Ты можешь заняться Хермансито. Срочно приезжай! Завтра, самое позднее послезавтра мы вылетаем!
— Я никуда не поеду, мама, — ответил ровный голос Пилар. — Я останусь здесь. Я хочу побыть в той деревне, откуда ушел мой мальчик. Спасибо, что в трудную минуту ты была со мной. Но теперь я хочу побыть одна.
Флора осеклась.
— Хорошо, дочка, хорошо, — наконец сказала она. — Конечно, поезжай.
А что она еще могла сказать?
Пилар же, опустив трубку, упала на постель и заплакала. Она не хотела быть одна, но она была одна! И теперь уже на веки вечные! Слезы лились и лились из глаз, и ей становилось легче. Потом иссякли слезы, и внутри осталась напряженная звенящая пустота. Смеркалось. Сейчас она спустится, пройдется, оглядит этот маленький городишко. А завтра сядет за руль и отправится в путь. Теперь она точно знала, где найдет своего мальчика.
У выхода из гостиницы смуглая женщина в шали взяла ее за руку.
— Плохо тебе, красавица! Пойдем со мной, погадаю!
«О чем гадать? Все уже разгадано!» — горько усмехнулась про себя Пилар. Но покорно пошла за старой цыганкой.
Садики, домики, Пилар не могла уследить, куда же ее ведут. Она только следила за черной шалью идущей впереди женщины и старалась не отстать, не отстать! Нечаянная эта гонка на какой-то миг заняла все мысли Пилар, и поймав себя на этом, она удивилась. «Горе-то казалось неизбывным, а вот вдруг взяла да забыла». Теперь ей показалось, что они уже вышли из города — иначе откуда эти палисадники и виноград?! И потом опять сообразила, что даже и не знает, в городе она остановилась или в деревеньке — так дорогой была подавлена, ехала и не видела ничего вокруг. «А обратно?» — невольно спросила она себя. И хотела окликнуть цыганку, спросить ее, но не решилась. Та сама обернулась и сказала спокойно, без улыбки:
— И обратно проведу.
Пилар, так и не вымолвив ни слова, растерянно улыбнулась. И опять она следит за плавно колышащейся шалью. Уже темнеет, темная шаль сливается с чернотой. Пилар кажется: еще миг, и шаль растворится в темноте, а Пилар останется одна в этой глухомани. Но она не ропщет, она и так одна и во тьме.
Вот, кажется, и пришли. Цыганка идет по дорожке к дому. Почему же дом-то такой мохнатый? Ах, да это плющ, что увил его до самой крыши, окошки едва-едва различишь.
Цыганка отворила дверь и ждет, пока Пилар войдет. Пилар входит. В доме еще темнее, чем на улице, и Пилар застывает, не решаясь двинуться дальше. Цыганка засветила лампу. Стол, по стенам полки с посудой, в глубине очаг — нехитрая обстановка деревенского домишки.
— Садись, — кивает цыганка. — Устала? Но знай, мука твоя позади.
Пилар садится за стол и согласно кивает в ответ цыганке. Ей тоже кажется, что все позади, после того, как она наплакалась и в нее вошла звенящая пустота. Все, все давно позади.
Цыганка достала карты, стала тасовать их и раскладывать. Необыкновенные карты — большие, с причудливыми картинками.
— Сперва погляжу твое прошлое.
Цыганка смотрит в ее прошлое, а Пилар — на цыганку. Сухое темное лицо, нос с горбинкой, а сколько лет, не скажешь, — может, двадцать, а может, сто.
— От первой любви родила ты ребенка, но любовь ушла, и ребенок не с тобой.
Пилар опять согласно кивнула: да-да, так оно и есть.
— Не твоя это была судьба, у него своя дорога, он на нее и вышел.
Да, у Альберто своя дорога, любимое дело, и с Кати ему хорошо. Вот теперь и ребенок у них будет.
— И в отцы своему ребенку его не бери, родил, и ладно. Твоему ребенку назначен особый путь. А у того еще дети будут, вот им он будет отец.
Да-да, и это правда, путь такой назначен, что и в отцы никого уже теперь не возьмешь. Особый путь у ее мальчика.
