Дом был из темно-красного кирпича, кажется, трехэтажный, с кучей окон и не меньше чем двумя подъездами. Все еще существует викторианская Америка. Большой двор с находящейся в частном владении рощей высоких, старых деревьев. Слишком высокая трава придавала владению заброшенный вид. Дорожка была гравийная и вилась среди деревьев к вполне современному гаражу, который задумали подстать дому и почти преуспели.
У гаража были только две машины. Я не могла заглянуть внутрь гаража — может быть, там их было больше.
— Не выходи из главного зала ни с кем, кроме меня, — сказал Филипп. — Если выйдешь, я тебе помочь не смогу.
— В каком смысле помочь?
— Это наша легенда. Ты — причина, по которой я пропустил столько вечеринок. Я бросил несколько намеков, что мы не только любовники, но что я тебя… — Он развел ладони, будто подыскивая нужное слово. — Обрабатывал, пока не почувствовал, что ты созрела для вечеринки.
— Обрабатывал?
— Ты не придурок и не вампироман, а выжившая невольная жертва нападения. Я тебя уговаривал, пока не уговорил. Такова легенда.
— А такое бывало по-настоящему? — спросила я.
— Ты имеешь в виду, приводил ли я им кого-нибудь?
— Да.
Он хрипло хмыкнул:
— Невысокого ты обо мне мнения, правда?
А что мне было сказать — «нет, высокого»?
— Если мы любовники, нам придется изображать это целый вечер.
Он улыбнулся. И улыбка была другой — предвкушающей.
— Сукин ты сын!
Он пошевелил шеей, будто у него плечи затекли.
— Я не собираюсь бросать тебя на пол и овладевать тобой, если это тебя волнует.
— Что ты не собираешься сегодня это делать, я знаю.
Хорошо, что он не знает, что у меня есть оружие. Не знает, что в этом случае я могла бы его приятно удивить.
Он нахмурился:
— Делай, как я. Если что-то, что я делаю, тебе не понравится, обсудим потом.
— Никаких обсуждений. Ты тут же прекратишь.
Он пожал плечами:
— Ты можешь разрушить нашу легенду, и тогда мы погибнем оба.
Машину наполняла жара. По его лицу скатилась бусинка пота. Я открыла дверцу и вышла. Жара облегала, как вторая кожа. Высоко и пронзительно трещали в деревьях цикады. Ах, лето! Цикады и жара.
Филипп обошел машину, хрустя ботинками по гравию.
— Крест тебе стоило бы оставить в машине, — сказал он.
Я ожидала этого, хотя и не была обязана отнестись к этому с восторгом. Я положила распятие в бардачок, заползши для этого на сиденье. Закрыв дверцу, я тронула себя за шею. Без цепочки было очень непривычно.
Филипп протянул руку, и я после секундного колебания ее взяла. Рука его была чашей тепла, чуть влажной в центре.
Задняя дверь была прикрыта белой решетчатой аркой. С одной стороны она заросла густыми лозами ломоноса. В проникавшем сквозь листву деревьев солнечном свете горели пурпурные цветы размером с мою ладонь. В тени двери стояла женщина, не видная соседям и проезжающим машинам, На ней были черные чулки, держащиеся на поясе с подвязками. Ансамбль из лифчика и сиреневых трусов оставлял открытым почти все бледное тело. От пятидюймовых каблуков ее ноги казались длинными и изящными.
— Я слишком одета, — шепнула я Филиппу.
— Это может быть ненадолго, — выдохнул он мне в ухо.
— Не ручайся головой, — сказала я ему, глядя на него в упор, и увидела, как в его лице выразилось смущение, но это было очень коротко. Появилась улыбка, мягкий изгиб губ. Наверное, так змий улыбался Еве. А у меня для тебя есть вот это вкусное яблочко. Девочка, хочешь конфетку?
Филипп может продавать что хочет — я не покупаю. Он обнял меня за талию, проводя пальцами по шрамам на моей руке, чуть на них нажимая. Испустил легкий вздох. Господи Иисусе, во что это я вляпалась?
Женщина улыбалась мне, но глаза ее не отрывались от руки Филиппа, играющей с моими шрамами. Язык ее быстро облизнул влажные губы. Я видела, как вздымается и опускается ее грудь.
— «Заходите ко мне в гости», — муху приглашал паук.
— Что ты говоришь? — спросил Филипп.
Я покачала головой. Вряд ли он знает этот стих. Я все равно не помню, как он кончается. Не помню, удрала ли муха. Диафрагму у меня сводило напряжением, и когда Филипп провел рукой по моей голой спине, я вздрогнула.
Женщина рассмеялась высоким, громким и слегка пьяноватым смехом. Поднимаясь по ступенькам, я шептала слова мухи:
— Нет, просить меня напрасно, кто по лестнице поднялся, никогда уж не спускался.
Никогда уж не спускался. Что-то в этом было зловещее.
Женщина прижалась к стене, пропуская нас, и закрыла за нами дверь. Я ждала, что она ее запрет, чтобы мы не могли удрать, но она не заперла. Я оттолкнула руку Филиппа от моих шрамов, и он обвился вокруг моей талии и повел меня по длинному узкому коридору. В доме было прохладно, мурлыкал кондиционер. Арочный проем выводил из коридора в комнату.
Это была гостиная со всем, что полагается, — диваном, креслом на двоих, двумя стульями, растениями, свисающими с эркерного окна, послеполуденных теней на ковре. Домашний уют. Посреди комнаты стоял мужчина с бокалом в руке. Вид у него был такой, будто его только сняли с витрины магазина кожаных изделий. Кожаные ленты переплетали его грудь и руки — голливудское представление о суперсексуальном гладиаторе.
