Но сводит с ума не только сила моего влечения к Кэт. Дело вот в чём — в исходе. Каждый день мы покрываем всё большее расстояние, и всё же кажется, что мы фактически не достигаем никакого прогресса. С каждым часом я говорю себе — мы всё ближе и ближе… но ближе к чему именно?
Мы не видели людей, не встретили ни одного искусственного ориентира. Как это возможно? Ни туристов, ни охотников… ничего?
Нам удается очень мало достичь в таком темпе, и те несколько раз, когда я говорил об этом Кэт, она отмахивалась, отвечая, что «мы движемся правильно по тому пути, который обговаривали».
Уверенность после уверенности. Мы это уже обсуждали. Мы уже говорили об этом. Таков был наш план, но…
Но что, если мы ошиблись?
Я знаю, что сегодня будет ещё одна ночь без сна. Мы с Кэт, конечно, снова держимся на расстоянии, и мне почти хочется, чтобы температура снова упала, чтобы получить ещё одно приглашение в спальный мешок.
Кэт борется с притяжением между нами, как и я. А если я ещё сильнее стисну зубы от отчаяния, то уеду из Теннесси без зубов. Внезапно чувствую ледяной укол страха.
Что, если мы никогда не выберемся из Теннесси?
Кэт кажется оптимистичной на этот счет, а я всё больше и больше беспокоюсь. Наши припасы не вечны. Я собрал достаточно вещей на несколько дней, максимум на две недели.
Мы можем ловить рыбу или даже охотиться. Но что потом?
Как долго мы здесь пробудем?
Как долго?
***
КЭТ
Тревор явно встревожен.
В тесноте этой маленькой палатки почти душно. Он заряжает воздух ощутимым напряжением, которое медленно обволакивает мне шею, вытягивая из меня жизнь.
Так было с середины дня и продолжалось до этого самого момента, когда мы начали устраиваться на ночь. Ну, вообще — то, когда я начала устраиваться на ночь.
Тревор согнулся в три погибели в палатке, уткнувшись в карту Теннесси. Наблюдаю, как его пальцы скользят по бумаге, как взгляд становится жёстче. Он одержимо сосредоточен на этом, а я? Я сосредоточена на нём. О чём он думает? Что видит?
Что случилось?
Минуты пролетают без единого слова… или звука. Молчание становится тяжёлым. Даже я больше не могу его выносить. И первой нарушаю:
— Что? Что такое? — спрашиваю его.
— Я… Ничего особенного.
— Это не похоже на «ничего», это похоже на «что — то». У тебя что — то на уме. Скажи мне, что. — Я колеблюсь, нервничая. — Пожалуйста.
Он опускает голову и проводит рукой по лицу. Кажется, это длится вечно.
— Я не был уверен, стоит ли говорить. Пугать тебя — это последнее, чего я хотел, но… — он вздыхает. — Нам следовало остаться там, где были. Я всё испортил, Кэт. Я. Мне следовало бы знать лучше. Сколько раз я ходил пешком по этой местности? Всегда есть шанс на серьёзную опасность. А теперь я втянул тебя в это. Кто — нибудь обязательно пришёл бы. Они бы заметили пропажу автобуса. Мы должны были засесть там. Это был я: я… и мое грёбаное нетерпение. Отец был прав. Я действительно полный придурок.
Это утверждение является окончательным. Заключительным. Он сдался. Бросил флаг. И он совершенно прав. Это реально пугает меня.
Потому что страх и неуверенность… теперь поселились в душе Тревора. Это эхом отдаётся в его голосе. Отражается в его глазах. Они удивительно грустные: неуверенные, и я смотрю сквозь них, словно ожидающий зритель. Вот что я наделала.
Сомнение — это смертельная болезнь. Оно распространяется наружу, заражая по частям, отравляя каждую клетку, как гангрена. И Тревор уже заражён. Оно убивает дух в его кофейных глазах.
Я слишком хорошо знаю эту болезнь. Заразилась ей в ту же секунду, как ступила на территорию Фоксхолла. Будучи слабым маленьким Немо в большом издательском океане, я стала закуской для акул, и, за исключением моего непосредственного начальника, меня заживо съели хищники, с некоторыми из которых я когда — то плавала рядом.
Мне очень не нравится видеть отражение той себя на лице Тревора. Это разбивает то маленькое сердце, что ещё у меня осталось. Не могу позволить ему сделать это с собой. Не позволю ему этого.
— Тревор, — наконец произношу я, обращаясь к его опущенной голове. — Тревор, посмотри на меня… ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!
Громкость моего голоса шокирует его, заставляя отреагировать. Голова резко вкидывается вверх с застывшим выражением лица.
Когда его тёмные глаза останавливаются на моём лице, я теряю всякое представление о себе. Я была не совсем готова к тому, что сказать дальше, но теперь всё внимание сосредоточено на мне, и это мой шанс занять подиум.
Встать там, где раньше пряталась.
Сказать и сделать то, что никто другой не смог или не захотел сделать для меня.
— Не смей… не смей винить себя. — Я поднимаю палец, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, но он дрожит от интенсивности моих чувств, огня внезапной страсти. Я возмущена, эмоционально… разгневана. — Не позволяй страху овладеть тобой… и, ради Бога, не позволяй сомнению управлять тобой. Ты… то, кем ты себя считаешь. Никак иначе. Ты вовсе не придурок. — У меня мокрые глаза, а голос ужасно дрожит. Я неожиданно… несомненно… абсурдно оскорблена из — за него.
