— Могу, — ко всеобщему изумлению сказал Петя, глядя Мышкину прямо в глаза. — Я знаю Сашину маму, позвоню и попрошу навестить ее. — Они могли узнать, что ее родители развелись, поэтому решил придать своим словам правдоподобности.
Справа журчал черный ручей, ветер завывал в голом кустарнике, сдирая последние бурые листочки. Пошел снег.
— Ого, — присвистнул Мышкин. — Слышь, ты в натуре… не врешь?
— Вы же знаете, мы… — Петя замолчал.
Макс кивнул, мол, знаем. Конечно, это все знали. Половину событий из произошедшего, конечно, забыли, как например то, что последним из медицинского кабинета, в котором осталась Саша, вышел именно Пит. Мало кто это помнил. Последовавшая суматоха, наполненная ужасом, криками, лопающимися шариками, цепляющимися перекрученными ленточками друг за друга — стерла из памяти главное. Но Петя помнил все до мельчайших подробностей. Не было и дня, чтобы в его голове вновь не возникла картина того ужасного дня.
И еще. Он постоянно думал, что, будь он более храбрым, это могло ее спасти. Тогда бы ей не нужно было идти с ним, поддерживать его, сжимать его руку, весело щебетать и улыбаться, отвлекая от неминуемого. Он винил себя, и собственную трусость. Только он был виной, что ей пришлось пойти на прививку, которую делать было категорически нельзя. Так сказали потом. Что ее отец разрешил. Специально, чтобы насолить верующей матери. Показать, что наука сильнее веры. Что-то типа того.
И что, сильнее? — спрашивал он себя. И не мог найти ответа. Глядя на деревянный крест старой церкви возле детского сада, он не крестился, как делали все проходящие мимо женщины с платками на головах. Он не понимал, зачем они это делают.
Бог покарал его за неверие, — сказала старуха в черном платке на следующий день, когда отчим вел его в сад.
Мышкин оценивающе посмотрел на Петю.
— Если обманешь, сам знаешь, что тебе будет. Никакой батя не поможет, не надейся.
— Не обману, — твердо сказал Петя. У него тряслись ноги, но отступать было поздно.
Непогода усиливалась. Резкий северо-восточный ветер нес тяжелый трупный запах. Такой вони в городе давно уже не было.
Макс заткнул нос. По правде говоря, от тошнотворного привкуса мутилось в голове.
— Ну и чертова вонь! Как у негра под мышкой!
— Сегодня, — сказал Мышкин, глядя на Петю холодными серыми глазами. — Ты сделаешь фотки сегодня.
Снег продолжал падать. Внешне вроде бы ничего не изменилось.
Но Петя почувствовал, как сердце его остановилось.
Он сам залез в петлю. Его подвели к стульчику, повесили веревку, кто-то даже ее заботливо намылил, но влез туда он сам. Вопрос — кто выбьет стул.
Мышкин склонил голову. Длинные рыжие волосы выбивались из под спортивной шапочки «Динамо Москва». Петя знал, что Мышкин бредит хоккеем, хочет правдами и неправдами попасть в клуб и начать играть, но путь туда ему заказан. Впрочем, когда подрастет, вполне может претендовать на место тафгая, если его заметят. Только кто ж его заметит, кроме местных полицейских…
— Я понял.
— Что ты понял? — медленно спросил Мышкин. Стоящие по бокам Макс и Рома притихли. Вдалеке вскрикнула птица, тревожно и резко.
— Будут сегодня тебе фотки, — сказал Петя, холодея от собственной наглости и самоуверенности. — Он укутался в шарф, чтобы никто не заметил его пылающих щек.
— Без обмана, ты меня знаешь, — сказал Мышкин. — Я дам тебе свою трубу, на нее и сфоткаешь. Вечером встретимся. Если все сделаешь как надо… считай, ты в банде.
Макс и Ромка переглянулись. Видимо, Кирилл им таких предложений не делал.
— Ладно, — пожал плечами Петя. — На твой, так на твой.
В этом момент его мысли были слишком далеко, чтобы осознать, куда завел его язык. Он снова стоял в том коридоре, держа за руку улыбающуюся девочку. Расстояние до белой двери неумолимо сокращалось.
— Эй, — резкий окрик вывел его из оцепенения. — Ты с нами? Почти пришли.
Петя поднял взгляд. Пойма ручья здесь плавно уходила влево, а на пригорке, прямо перед ними возвышалось красное поблекшее здание старого кинотеатра. Из под снега на подступах к нему выглядывали сломанные пивные ящики, торчащие разбитые бутылки, на ветвях голого кустарника висели полусгнившие тряпки. Мрачное здание покрывали рваные надписи краской, смолой и даже попытками граффити.
«Вари борщ и умирай», «Че сидишь, целуй ее… быстрей», «Мой любимый ублюдок», «А если вселенная бесконечна?» и тут же «А хули толку?», наискось огромными буквами: «Все эти садистки действуют на нас на расстоянии, уродуют нас, убивают нас». Ниже, почти у самой кромки земли — краской, похоже на зеленку: «Если ты ждёшь знак, то вот он».
