Мое самолюбье ужалено бессилием в наших трудах. Не зря Окуджава про Сталина писал в девяностых годах: «Давайте придумаем деспота, чтоб нами он правил один от возраста самого детского и до благородных седин». Что проку смеяться оскаленно? Не лучше, чем выть на луну… Давайте мы свалим на Сталина всеобщую нашу вину! Ведь это — наш способ отбеливать и душу, и Родину-мать… Он нам не затем, чтоб расстреливать, он нам не затем, чтоб ссылать — недаром Отечество славится единством в любых временах. Затем ведь и памятник ставится, чтоб после взорвать его нах. Чтоб он, в одеянье порфировом, народным слывя палачом, всю мерзость в себе сконцентрировал — а мы, как всегда, ни при чем! От этого принципа старого не сбечь ни за стол, ни в кровать. Давайте мы сделаем Сталина, чтоб после его же взорвать! В припадке бессмысленной дерзости (гордыня — действительно грех), в потоке безвыходной мерзости, что яростно хлещет из всех, в борьбе с родовыми стихиями — незнание, злоба, нужда — я думаю: если такие мы, грядущего нет, господа. Теряется суть человекова, сознание рвется, как нить, — и главное, некого, некого за все это дело винить! Россия — сплошная окалина, плюс ненависть в сто мегаватт… А если мы вырастим Сталина — он будет во всем виноват. И снова мы станем неистово сбивать ненавистное «СТА…», и все начинается с чистого, как рабская совесть, листа.
Так что же — стадам ошакаленным и дальше брести на убой?
Конечно. Ведь легче со Сталиным, чем — страшное дело — с собой.
…И если воскресенье по плечу окажется — то это интересно, но кем я возродиться захочу — зависит главным образом от места. В Америке я мог бы быть юрист. Как ни ярись и сколько ни дерись ты, другие варианты — страшный риск. Все главное решают там юристы, и это сохранится навсегда. Подкованы, богаты, языкаты, там даже после Страшного суда ваш результат оспорят адвокаты. В Британии я был бы модный клуб, свободный от поденщины и быта. Для тех, кто груб, зануден или глуп, навек была бы дверь моя закрыта. Вход для сторонних — только через труп солидного швейцара, как ни молишь. А может, я бы стал футбольный клуб, и мной бы занимался Абрамович. Во Франции я был бы Депардье: я вел бы там себя по-хулигански, и все ж меня любили бы везде и даже хату дали бы в Саранске. Я вовсе не хочу попасть в Пекин, но если да — тогда уж в Си Цзиньпины. В Иране я хотел бы быть пингвин, поскольку там не водятся пингвины. В Австралии хочу я быть вомбат, в Японии — журавлик-оригами: их любят все — от взрослых до ребят.
В России я хотел бы быть деньгами.
Да! В виде хоть купюр, а хоть монет, а хоть лежать на электронных вкладах. Тут ничего святого больше нет, друг друга все не переносят на дух, а бабки тут — и праздник, и броня, и главная гарантия идиллий. При первой же опасности меня немедленно б отсюда уводили. Я б побывал во всех концах земли, мои купюры всюду бы налипли — в Швейцарии я был бы, на Бали, но большей частью был бы я на Кипре! Прекрасный остров, теплая вода, ни скучных зим, ни пролетариата… Меня бы не вернули никогда: замучаетесь пыль глотать, ребята. Сам Путин помогать родной стране считает лишним: все глупы и серы… Но если что-то угрожает мне — он принимает экстренные меры! На Родине во всем такой развал, что всякие критерии погибли, но только Кипр налоги взять призвал, как все часами думают о Кипре! Как для еврея — пресная маца, я был бы свят. Везде дорожка-скатерть. И после неизбежного конца я выжил бы — меня б успели спрятать. Отчизна перешла бы на скрижаль, растаявши в своем коллапсе долгом…
Конечно, рупь погиб бы. И не жаль.
Но я-то не дурак. Я был бы доллар.
Я в восторге от подобных эдиктов и других его мыслительных взбрыков. Все мертвы, он говорит: Венедиктов, Шендерович, Березовский и Быков. Идеолог у них был Березовский, проплативший эту хаву нагилу, но теперь-то их балет мерлезонский вслед за ним переместится в могилу. Все погибнут, а особенно Познер, обладатель четверного гражданства…
