— Вот что значит культурные люди! — со вздохом произнес Зелепцов и, небрежно ткнув рукой в стенку, заметил: — А эти наши, дал газету, а они, извините, для параши только пользуются. Вот Голованов, сколько он на своем прокурорском веку хороших людей пересагкал, а ничему у них не научился. Постучите ему — не поймет.
Ян Витол часто поручал Сапожкову производить обыски.
Деликатный и застенчивый, Петр Григорьевич, предъявив ордер на обыск, тщательно вытирал в передней ноги о половичок, потом сконфуженно, с извинением просил ключи от ящиков стола, шкафов, долго, бережно и неловко укладывал обратно вещи. Как-то, свалив с подставки красного дерева вазочку, он так смутился, так извинялся, так неловко совал деньги владельцу за разбитую вазочку, что красногвардейцам, сопровождавшим Сапожкова, стало за пего совестно. Обнаружив в томе собрания сочинений Жуковского лежавший внутри вырезанных квадратом страниц маузер, Сапожков, негодующе всплеснув руками, воскликнул:
— Какое кощунство!
На квартире прокурора Голованова под полом нашли японские карабины, густо покрытые заводской смазкой, и список участников террористической подпольной контрреволюционной организации. Когда обыск был закончен и арестованного усаживали в сапн, к Сапожкову подошел дворник Голованова.
— Будьте так снисходительны, ребенок помирает. Вы же фельдшер, может, взглянете.
— Одну минутку, товарищи, — сказал Сапожков красногвардейцам и, разведя руками, объяснил: — Пренебрегать медицинским долгом не имею права.
В дворницкой сторожке было темно. Сапожков сказал сердито:
— Что же вы больного ребенка в темноте держите!
Полез в карман за спичками; очевидно, шаря в карманах, он машинально склонил голову, при выстреле обернулся и второй пулей был ранен. Но у него хватило сил обезоружить дворника.
Дворником оказался переодетый жандармский ротмистр Курослепов.
Осмотрев с помощью ручного зеркала выходное отверстие пули, Сапожков успокоительно сказал красноармейцам:
— Только травматическое повреждение мышечных тканей. — Попробовал было поднять руку, но на лбу выступили капельки пота. Пересилил боль, поднял руку и констатировал: — Функции плечевого сустава не нарушены, — скосив глаза на сырое от кровп полотенце, добавил: — Кровоизлияние не очень значительное, — и, подняв палец, сообщил: — Вот если бы была задета артерия, тогда возможен даже летальный исход.
В больнице он пролежал меньше недели, заявив, что он медик и будет продолжать лечение амбулаторным путем, с помощью собственных знаний. От жены он попытался скрыть, что ранен.
Когда она спросила, почему он так плохо выглядит и что у пего с рукой, сказал:
— Понимаешь, ревматизм: очевидно, выбрал для кабинета сырую камеру.
— А почему от тебя так несет йодоформом?
Сапожков пожал плечами, рассудительно объяснил:
— Ну, я же все-таки медик и мне приходится иметь дело с самыми различными медикаментами.
Сапожков любил медицину, благоговейно уважал врачей и каждый раз говорил:
— Черт возьми, когда же я в университетский город попаду! Два года — и я врач с дипломом.
Ян Витол утешал его:
— А вот когда будет здесь университет, тогда и кончишь.
Но Сапожков переоценил свои медицинские познания:
рана загноилась. Павел Андреевич Андросов оперировал Сапожкова без хлороформа, так как выяснилось, что у него больное сердце. Во время операции Сапожков стонущим голосом беседовал с хирургом, а тот, чтобы отвлечь, вовлек его в медицинскую дискуссию, в ходе которой Сапожков, к удивлению Андросова, обнаружил обширные знания.
Когда Рыжиков пришел проведать Сапожкова, Андросов сказал с возмущением:
— Это варварство — так недооценивать медицинские способности человека! Вы могли бы приобрести очень дельного врача.
Сапожков смутился, бледные щеки его порозовели.
— Ну что вы, Павел Андреевич, я ведь, в сущности, дилетант.
Когда Варвара Николаевна пришла в больницу, она очень рассердилась на мужа:
— Как ты смел от меня скрывать, что тебя ранили?
— Варенька, — тихо сказал Сапожков, — ты ведь у меня фантазерка, зачем же волновать тебя!
— Ох, Петька, какой ты глупый! — И, прижавшись щекой к лицу мужа, она произнесла совсем тихо: — Ты мой и самый лучший на свете.
— Варенька, не нужно меня переоценивать, — рассудительно сказал Сапожков. — Ты должна лучше других видеть мои недостатки.
— Ну ладно, вижу, вижу…
— Тогда хорошо, — с облегчением вздохнул Сапожков и добавил поучающе: Если человека идеализировать, всегда возможна угроза разочарования.
— Ах, Петр, — устало произнесла Сапожкова, — ну что ты все философствуешь!
— Варенька, — наставительно произнес Сапожков. — Человек — существо мыслящее.
Варвара Николаевна взяла мужа за унт и, приближая к его лицу свое лицо, произнесла самым нежным, самым своим певучим голосом:
— А ты — мое самое дорогое существо.
