Бросили бы все дела на свете, взяли лопаты, вскопали землю и все ее засеяли.
Почему вообще люди так бестолково живут и не могут договориться друг с другом, чтобы разом сделать то, от чего все станут счастливыми? А кто такой этот остроносый? Почему он так ухмыльнулся, когда Васятка сказал, что они коммунарские? Ведь коммунаров даже в городе все уважают, а он так с ними поступил. Нет, он, верно, против коммуны. Тогда он враг? И если Тима помрет в снегу, то оттого, что он с врагами встретился? Значит, Тима — жертва, как и те люди, которых похоронили торжественно на площади Свободы?
Эти размышления Тимы были прерваны придушенным шепотом Васятки:
— Тихо! Кажись, кони едут.
Ребята остановились, замерли. Действительно, вскоре послышалось мерное буханье копыт по рыхлому снегу и громкое позвякпвание медных блях на сбруе.
Васятка приказал:
— Давай с дороги в сторону, а то враз изловят.
Проваливаясь в сугробах, разгребая снег, словно воду реки, ребята пробрались в таежную чащу и стали за толстыми стволами мохнатых кедров.
Мерной трусцой по дороге сквозь белый мрак снегопада прошли четыре подводы. И вдруг Тима, пораженный догадкой, воскликнул:
— Они же не с той стороны едут. Это другие. Может, Хомяков, а?..
— Тихо, — прошипел Васятка, — а то в снег зарою! — выждав, объяснил: А то, что обратно с погони едут, это ты понять можешь?
— Правильно, — разочарованно согласился Тима. Но все-таки усомнился: Почему четыре подводы, ведь могли на одной?
Этот довод показался Васятке убедительным, и он даже вздохнул огорченно, но, чтобы сразу не признаться в промашке, съязвил:
— А вот поди спроси. Если схватят — значит, они, а нет — значит, другие, — и скомандовал: — Давай веселей, теперь версты три осталось! По кедрачам опознал место.
Аккурат к рассвету дома будем.
И верно, к рассвету ребята приплелись в Сморчковы выселки. Подняв на руки вконец обессилевшего Лешку, Васятка, прежде чем войти в землянку, заботливо набил ему в штаны сена; затем, поколебавшись, сказал Тиме:
— Ну, тебя отец драть, пожалуй, не будет. Гость все же.
И робко толкнул дверь, висевшую на петлях из сыромятной кожи.
Появление ребят не произвело на Двухвостова особого впечатления. Он только сказал, прозорливо глядя на Васятку и Лешку:
— У печи сено из портков вытрясите-ка!
Васятка деловито и откровенно рассказал отцу о приключении в Плетневской заимке.
Против ожидания Двухвостов, который сначала слушал Васятку с насмешливой ухмылкой, стал серьезным.
Несколько раз переспросил о подробностях «ареста», потом вдруг торопливо подпоясался и, подойдя к двери, приказал:
— Погодите на печь лезть, я к Ухову схожу. Ему все толком скажете.
Выслушав ребят, Ухов приказал Двухвостову:
— Подымать коммунаров, кто к боевому отряду приписан. И пусть запрягают. Видать по всему, это Хомяков, как обещал, без заезда в коммуну поехал на заимку реквизировать фураж. Я людей на дорогу выставил его упредить. А он, значит, стороной проехал. Вот и сунется с размаху головой в пекло. А нам товарищ Витол предупреждение давал: до поры плетневских не вспугивать, — и досадливо мотнул головой: — Эх, разворошит Хомяков кучу вонючу своевольством своим!
Забравшись на полати, ребята залезли под большую кошму. Но поспать долго им не пришлось. В землянку вошли с винтовками за плечами запорошенные снегом только что приехавшие из города Капелюхин и Хрулев.
И снова заставили Васятку и Тиму повторить историю их приключений.
Выслушав, Капелюхин зло произнес:
— Хомяков самовольное безобразие допустил. Мало того, что контриков спугнет, но и своих людей погубит.
Он же понятия не имеет, куда полез, — и упрекнул Хрулева: — Хоть бы ты на час раньше к Витолу пришел.
Хрулев тревожно сказал:
— Как бы они обоз Сапожковой не того… Ведь он по той же дороге пойдет.
— Какой обоз? Мамин? — воскликнул Тима и стал молить Капелюхина: Возьмите меня с собой, возьмите, я хочу маму встретить.
— Слушай, Сапожков, — сурово упрекнул Капелюхин. — Мы тут по-серьезному разговор веди. Понятно? — и, повернувшись к Хрулеву, приказал: — Пошли бегом.
И почти тотчас с улиц раздалось глухое топанье коней и певучий скрежет полозьев.
Тима, не одеваясь, выскочил на улицу. Но силуэты подвод призрачно расгаяли в снежном мраке, и, кроме шелеста снега, ничего уже не было слышно. Вернувшись в землянку, он сел на лавку и опустил на руки мокрую от растаявших снежинок голову.
— Ты чего там дрожишь? — спросил Лешка. — Полезай в середку, мы тебя согреем.
Но Васятка сказал ему сурово:
— Это он не со стужи — с испугу, что мать его с обозом идет. Обоз-то хлебный. Видал, как даже городские взметнулись: опасаются, чтобы не пропал, — и, обратившись к Тиме, посоветовал: — Ты не бойся, они всю тайгу обскачут, а найдут. Это не то что в городе, там все дома одинаковые, а тайга, она приметливая. В ней не наплутаешь, если глаз есть.
— Но мама тайги не знает, — с отчаянием произнес Тима.
— Так с ней ямщики, а они, как колдуны, дорогу чуют.
— Нет с ней ямщиков — одни рабочие!..
