- Ты вот что, - предложил Рыжиков. - Собери слободских пимокатов. Я с ними разом и побеседую.
- Про капитал?
- Можно и про капитал.
- А чего к нам рыжая перестала ходить?
- Товарищ Эсфирь, что ли?
- Именно. Очень ловко она разъясняла, как нас хозяева грабят. Ну, чего теперь эксплуатация называется.
Очень сильно ребята на хозяев обиделись.
- А почему вы ее там нехорошо созыва пи?
- Кто обзывал, того уже нету. В больницу свезли прямо с беседы.
- Ну, это тоже нехорошо.
- А кто спорит? Могли бы и после наказать.
- Вы бы, товарищ Якушкин, человек пяток ваших в рабочую дружину выбрали.
- Можно и с полсотни.
- С оружием у нас туговато.
- Ружьишки-то найдутся. Охотники мы. Так, значит, ждем на беседу. А про Пичугина ты не сомневайся. Это я не для себя спросил, а чтобы уведомиться, как других от этой глупости отразить. Народ ведь у нас разный. Есть которые и царя жалеют. Он, говорят, хоть и дурак, а все ж помазанник. По войны не желают. Царь, говорят, воевал, и временные воюют, - где же оно, облегченье? Беда!
А ведь всем разъясни. Народ обижать нельзя умолчанием.
Приходили рабочие с затона, где ремонтировались пароходы и баржи.
- Слушай, начальник, - плачущим голосом обратился как-то к Рыжикову долговязый человек в коротком рваном зипуне, жирно запачканном на груди и жпвоте красками. - Ты скажи ему, чего он нас не допускает?
- Кого? Кто? И куда не пускает?
- Нас, маляров, Капелюхпн, в партию.
- Тогарпщ Рыжиков, - сказал плечистый коротконогий человек, - мы в свою ячейку только чистый пролетариат зачисляем. Механиков, токарей, котельщиков. Ну л кто по слесарной части. А маляр? Одним словом... Челопек небрежно махнул рукой и пропел вдруг шаляпинским басом: - Чаво нам, малярам, день работам, два гулям.
Эхма!..
- Я на чугунку ходил, - жаловался маляр, - там вежливо отставку дали. Мол, работаете в затоне, там и зачисляетесь. - И, прижимая к груди овчинную драную папаху, отчаянным голосом спросил: - А мы что, не экслататоры, да?
- Видел? Дура! - высокомерно сказал Канелюхин, - Даже слов революции пз знает. Эксплоатируемые, а по эксплоататоры.
- А что мне слова? - обиженно воскликнул маляр. - Слов всяких много, их всех не упомнишь.
- Ясно! - заявил Рыжиков и, обратившись к маляру, весело попросил: Садись, товарищ. Давай будем вместе Капелюхипу мозги вправлять...
Приходили рабочие с паровых мельниц, грузчики из речного порта, ломовики с извозного двора Золотарева, солдаты городского гарнизона. Прпезжали из тайги на собаках приисковые старатели. Рыжиков со всеми подолгу неутомимо, внимательно беседовал и, ужо прощаясь, ободряюще говорил:
- Значит, понял? Мир. Хлеб. Землю. Вокруг этого и действуйте!
Появлялся Кудров. Софья Александровна, не поднимая глаз, продолжала сидеть у подоконника. Рыжиков мимоходом говорил:
- А ну, выйди, Соня, на улицу, а то он тут весь пол вокруг тебя своими ножищами обтоптал.
Кудрову, как человеку веселому, легкому, доставались всегда самые тяжелые задания комитета.
То он подолгу пропадал в тайге, разыскивая повстанческий крестьянский отряд, который волей случая возглавил уголовный каторжник. То сидел в земляной яме, упрятанный туда приисковой стражей за агитацию против войны, пока его не выручали старатели. То вдруг его посылали выступить в казарме, где размещалась казачья сотня. И он приходил оттуда основательно избитый, хотя утверждал, что речугу все-таки доорал до конца.
В короткие свободные минуты Кудров с Софьей Александровной уходили к обледеневшей ветле, сиротливо торчавшей на обрывистом берегу, над рекой. Сняв варежки, Кудров бережно держал в своих жилистых маленьких темных руках краслвые большие белые руки Софьи Александровны. Говорил он ей что-то такое, от чего ее красивое, величественное лицо принимало счастливое детское выражение.
Тима не мог сказать о себе, что он жил покинутым.
Приходили незнакомые, очень спешившие люди, деловито задавали почти один и те же вопросы: как здоровье, сильно ли скучает один? Они приносили еду, книжки с картинками, чистое белье, проверяли по "Родному слову" и учебнику арифметики Евтушевского заданное. Подозрительно осматривали бутылку с рыбьим жиром и приказывали при себе выпить полную ложку.
Один даже взялся мыть пол, но вдруг, взглянув на часы, ахнул и убежал, опрокинув ведро, и Тиме пришлось самому домывать. Каждый из них почему-то непременно пытался убедить Тиму, что маме сейчас очень некогда и он очень хороший мальчик, потому что понимает это.
Тима сердито спрашивал:
- А вы, значит, без дела, если у вас есть время ко мне ходить?
Ему смущенно объясняли, что посещать Тиму поручил комитет.
И, что тут скрывать, Тима этим гордился.
