И тогда зубы Громова-Нуждина начали друг об друга стучать, а сам он весь затрясся…
Тем не менее, он последовал за полицаем, и думал: «А неужели всё-таки бить будут? Ну не надо, не надо! За что же?! Вот только не надо меня бить…»
И через некоторое время он оказался в кабинете Захарова. Там, на отдельно стоящем столе разложены были не только плети, но и какие-то шилья; и ещё, какие-то совершенно невообразимые, но предназначенные явно для истязаний предметы.
Захаров сидел, развалившись за столом, и глядел своими осоловелыми, заплывшими глазками на Нуждина. А тот вошёл, ещё больше сжался, и жалобно пискнул:
— Здравствуйте…
Захаров усмехнулся, кивнул на стол, где разложены были орудия пытки, и вкрадчиво спросил:
— Посмотри-ка, что это лежит.
Чтобы не упасть в обморок, Нуждин ухватился дрожащей, вспотевшей ладонью за край стола, и пискнул совсем уж тоненьким, неестественным голоском:
— Ой!.. Не знаю…
Тогда Захаров усмехнулся, и спросил:
— А хочешь узнать? На своей шкуре, так сказать, испробовать?
— Нет! Нет! Нет! — заверещал, быстро вращая головой, Нуждин.
— Очень хорошо. В таком случае, ты должен с нами сотрудничать.
— Конечно же, я готов с вами сотрудничать, — вскрикнул Нуждин.
— Так подойди сюда, и пиши! — рявкнул Захаров.
Тогда Громов-Нуждин, подрагивая и, затравленно озираясь, подошёл, и уселся на указанный ему табурет с краю стола.
Под диктовку Захарова он записал:
«Я, Громов Василий Григорьевич, даю настоящую подписку Сорокинской полиции в том, что я обязуюсь выявлять и сообщать полиции партизан, коммунистов, уклоняющихся от регистрации и живущих на нелегальном положении, антифашистов, ракетчиков и других лиц, ведущих враждебную немцам деятельность. В целях конспирации все свои донесения буду подписывать кличкой «Ванюша».
После этого Захаров убрал в ящик эту записку, и достал из-под стола большую бутылку с мутновато-белым самогоном. Он шутливо ударил Нуждина кулаком по локтю и тот принуждённо улыбнулся.
И Захаров закричал:
— Ну ты нормальный мужик то! Чего дрожишь то?! Чего зубами стучишь?! Давай пей! Выпьешь со мной?! Пей давай!
И он налил себе и Нуждина в два грязных, запылённых стакана самогона — налил до краёв, и ещё раз ударив Нуждина по локтю, вскрикнул, ухмыляясь:
— Пей давай!
И Нуждин начал пить этот самогон. Он пил его старательно, от начала и до конца, так как знал, что, если не проявит достаточно усердия, то может разозлить Захарова.
После употребления спиртного, Нуждин почувствовал себя значительно лучше. Он даже рассмеялся, и несколько раз вскрикнул:
— Буду вам служить!
После этого он был выпущен. Шагал он к своему дому, покачиваясь, но довольная улыбочка не сползала с его лица.
И Громов-Нуждин взялся за эту новую работу с таким же усердием, как и за все прежние работы. Ведь он делал это, чтобы спасти свою шкуру, а именно спасение своей шкуры было для Нуждина наиважнейшим делом.
Он уже давно жил в Краснодоне, и знал многих людей. Сведал он и о комсомольских активистах, которые, по тем или иным причинам, остались на оккупированной территории.
И даже если такие люди не вели подпольной деятельности, то они всё равно были опасны для новой власти, и таких людей Нуждин сдавал, за что получал благодарности лично от Захарова, и очень этими благодарностями гордился. Ну а уж что происходило с теми «выявленными» им людьми, Нуждина совершенно не интересовало.
У Громова-Нуждина был пасынок, по имени Геннадий Почепцов.
Этот Почепцов жил на Первомайке и учился в одной школе с Анатолием Поповым, Улей Громовой и прочими ребятами и девчатами. Он хорошо их знали, а они его знали неплохо, но не в совершенстве, так как вообще этот Генка был очень скрытным товарищем.
И если в первые дни оккупации, он затаился и, как и многие иные краснодонцы, сидел мрачный, не ведающий, что же будет дальше, то уже к концу сентября он много начал общаться с Анатолием Поповым, а также, и с его новым другом — Борисом Глованом.
И общество этих ребят нравилось Почепцову. Почему же их обществу ему нравилось? Да — это были интеллигентные ребята; они не матерились, так, как это делали полицаи, они не лезли с кулаками, и вообще — Попов, например, был старым его знакомым.
Почепцов чувствовал, что в компании с этими ребятами ему будет хорошо именно в том плане, что они не грубияны; что нет среди них такого зверского начальника, как Соликовский, с его громадными, волосатыми кулаками.
