Накануне Тося Мащенко, которая тоже входила в группу Тюленина, подошла на безопасное расстояние к амбару, и, сокрытая степными травами, выяснила, что охраняют это старое деревянное здание лишь два часовых. Причём один часовой стоял возле входа; а второй — пожилой, и растрёпанный, медленно прохаживался вокруг амбара, часто зевал, а то и вовсе останавливался, и ложился передохнуть в тени.
Уже скрытые мраком: Тюленин, Дадышев, Юркин и Кошевой подползли к амбару. И Серёжка шепнул Кошевому:
— Вот держи… — он протянул ему закупоренную тряпкой бутыль, и коробок, пояснив, — Содержимое бутыли выльешь на заднюю стену амбара, и подожжёшь. Да смотри себя не подпали, эта, штука, знаешь, такая опасная — как вспыхнет, так уж вряд ли потушить удастся.
— Я себя не п-подпалю, — обиженно просипел Олежка, и тут же спросил. — Ну а ты сам-то, что будешь делать?
— А вон с ним разберусь…
Тюленин кивнул на фигуру пожилого охранника, который медленно прохаживался вдоль амбара, и который был виден только потому, что в руке держал фонарь, который, правда, светил слабо и прерывисто — по-видимому, заканчивался заряд батарейки.
И тут Серёжка достал финку.
— Т-ты что же его… — содрогнувшись, спросил Олежка.
— Да, естественно, я его зарежу, — ответил Серёжка.
— Теперь это, наверное, не впервой, — вздохнул Олежка.
— Да, это мне не в первой, — сдержанно ответил Тюленин.
И вот расползлись в разные стороны.
Пожилой часовой медленно шёл вдоль амбара, и вспоминал жену и своих детей. Старший его сын воевал где-то под Ленинградом; а дочь и младший брат, вместе с женой остались в Германии.
Вдруг сзади раздался какой-то шорох. Часовой обернулся, и тут что-то холодное пронзило его горло. Он хотел закричать, но уже не смог, а только захрипел, и, бездыханный, упал на землю…
А другому часовому, который оставался возле входа в амбар, стало вдруг беспокойно. Он поднялся с бревна, на котором сидел до этого, и окрикнул своего сослуживца.
Не получив ответа, направился к углу амбара, посветил туда фонарём, но никого не увидел. Опять окрикнул уже мёртвого часового, и, не получив ответа, передёрнул затвор автомата.
И тут же сильный удар чего-то тяжелого обрушился на его затылок. Часовой покачнулся, но, прежде чем упасть на землю, всё же успел нажать на курок, и иступлённая свинцовая дробь прорезала стену амбара.
В это же время над задней частью амбара взвились языки пламени. Выскочил Олежка, закричал, радостно:
— Ребята, получилось!
Но, увидев, мёртвого человека поперхнулся — ему сделалось дурно.
Подбежал Серёжка Тюленин, спросил:
— Оружие, патроны взяли?
— Да.
— Тогда, бежим.
Для Серёжки это было обычным боевым делом.
Так Олежка Кошевой доказал свою преданность народному делу, и на следующий день, заикаясь от сильного волнения, произносил клятву вступающего в «Молодую гвардию».
Происходило это в мазанке Вити Третьякевича. Присутствовали: Тюленин, Попов, Земнухов, Громова, Шевцова, ну и конечно же, сам Витя. Он, Третьякевич, комиссар организации, всё время пока Олежка зачитывал клятву, испытующим взором глядел прямо в его глаза, а в конце пожал ему руку, и проговорил:
— Поздравляю, товарищ Кошевой. Отныне ты — член Молодой гвардии.
Олежка пожал руки каждому из присутствующих, а девушек расцеловал в щёки. Ему казалось, что это — самый прекрасный день в его жизни.
В одном из домиков краснодонского района Первомайка жила Евгения Жукова — тётка Коли Жукова, который уже принял клятву вступающего в ряды «Молодой гвардии».
Этот домик стоял в окончании небольшого закоулочка, и к нему редко подходили полицейские патрули. И именно поэтому Коля Жуков посоветовал своим товарищам встречаться в этом уединённом и обычно таком тихом домике.
Что касается самого Коли Жукова, то он, 22-года рождения, до войны учился в Первомайской школе, работал плотником, а затем был принят на работу в Краснодонский народный суд секретарём.
Коля любил музыку, хорошо рисовал, а помимо того — занимался спортом; много свободного времени уделял футболу, и достиг в этой игре значительных успехов.
И, когда началась война, он, физически развитый юноша был принят в ряды Военно-Морского флота СССР. Сначала служил в Балаклаве, потом в составе 25-й Чапаевской дивизии принимал участие в боях за Севастополь, получил тяжелое ранение. Несколько месяцев находился на лечении в госпиталях городов Нальчика и Сочи. Весной 1942 гола прибыл в долгосрочный отпуск на родину, где его застала фашистская оккупация.
Мысли отсидеться, ожидая, когда же вернуться наши — не было. Николай, равно как и его товарищи, жаждал бороться. И это, несмотря на то, что из-за своего «тяжёлого» ранения у него по локоть была ампутирована левая рука.
Как-то он сказал своему товарищу Анатолию Николаеву:
— Видишь ты, война у меня руку отхватила. Но я ещё жив, и сил во мне много. И ещё больше войну возненавидел! Война, гадина такая, думала у меня молодость и жизнь отнять, но не вышло: я ещё и молод, и жизнь люблю! И я ещё покажу им!
И Николай сжимал свой единственный кулак.
