До этого они несли тяжёлый радиоприёмник по очереди, и теперь как раз настала очередь Бори Главана. И вот Соликовский схватил Борю за свободную руку, и тут же ткнул его под нос дулом пистолета, прохрипел с насмешливой торжествующей злобой:
— Ну что — попались?
В эти мгновения всё внимание Соликовского было устремлено только на Борю и на радио, а Ваня мог бы убежать. Но Ваня не побежал, потому что он чувствовал свою ответственность перед товарищем.
И Земнухов проговорил таким спокойным голосом, будто им ничего не грозило:
— Произошло небольшое недоразумение. Мы вам всё объясним.
Соликовский уставился на Земнухова и, продолжая ухмыляться, замысловато выругался. Затем добавил:
— В полиции вы всё объясните. Всё вспомните. А ну пошли!
И он, продолжая сжимать Главана за руку, потащил его к зданию полиции. Ваня Земнухов, на которого был наведен пистолет, шёл рядом, и спокойно говорил:
— Вскоре вы убедитесь, что ничего противозаконного не было.
— Разговорчики! — рявкнул Соликовский.
В тот же самый вечер Генка Почепцов метался по своей комнатке. Он прикусывал свои губы, он размахивал руками, и со стороны напоминал актёра разучивающего некую роль.
А дело в том, что ему немедленно хотелось совершить нечто героическое, чтобы его тут же начали нахваливать. Но дело в том, что ничего героического он так до сих пор и не совершил. И всё же ему очень-очень хотел, чтобы его похвалили…
И вот он решил похвастаться своим участием в подпольной организации перед своим отчимом Громовым-Нуждиным. Конечно, Генка не знал, что Нуждин подписал бумажку относительно своего сотрудничества с полицией. Но зато Генка помнил, что до войны Нуждин много хорошего говорил про Советскую власть…
И вот Генка уже вошёл в ту выцветшую, словно бы изнутри прогоревшую комнату, в которой обитал Нуждин. Комната была переполнена табачным дымом: сам Нуждин, подвыпивший сидел за столом и занимался тем, что очищал воблу…
Почепцов выпалил:
— А я вот с оккупантами борюсь.
Нуждин обернулся к нему и переспросил:
— Чего?
Генка ожидал, что его тут же начнут нахваливать, а поэтому был удивлён такой непонятливости. И он разъяснил:
— Дело в том, что я являюсь членом подпольной организации…
Нуждин замер, и широко округлившимися глазами уставился на своего пасынка. Он быстро-быстро думал, вспоминал: конечно же он знал, что и Соликовский, и Захаров, и Кулешов, наиглавнейшей своей задачей считали уничтожение подполья. Он знал, как ненавидели полицаи подпольщиков; и мысль, что ни кто-нибудь, а его пасынок является одним из подпольщиков, привела Нуждина в состояние столь сильного ужаса, что он просто отказался верить Генке. Ведь он был уверен, что если откроется, что он, Нуждин, проворонил такой факт, и что как бы с его попустительства пасынок совершал всякие диверсии, то ни только Генку, но и его, Нуждина, подвергнут страшным мученьям, а потом и казнят.
И поэтому он махнул на Генку рукой и проговорил негромко, так как всё ещё был очень напуган:
— Да всё ты брешешь!
— Правду говорю, — неуверенно ответил Генка.
— Лжёшь всё, — часто замахал руками вдруг раскрасневшийся Нуждина — его уже всего трясло.
И тогда Генка почувствовал, что всё то, что он сказал сейчас, говорить совсем даже и не надо было.
Так что он поспешил заверить своего отчима:
— Да это всё неправда.
И Генка убрался восвояси.
Земнухов и Боря Главан стояли в кабине Соликовского, куда, по такому случаю, был приглашён и Захаров, который, правда, и не выспался, и был зол и раздражён; ну и, конечно же, как и всегда был под хмельком.
Соликовский, ухмыляясь, кивнул на задержанных, и на радиоприёмник, который теперь валялся рядом с его столом. Когда они только вошли в кабинет, Соликовский вырвал рук Бори приёмник, и швырнул его на пол, так что теперь в нём, скорее всего, что-то сломалось.
Главан стоял с лицом сосредоточенным, мрачным и торжественным. Он уже готов был к мучениям, которым должны были, по-видимому, подвергнуть их палачи. Готов Борис был и к самой смерти. На все вопросы врагов, он готовился отвечать презрительным молчанием.
Лицо Земнухова выражало спокойствие и вдохновение…
А Соликовский, хищно ухмыляясь, прохаживался возле своего стола, и говорил, обращаясь к Захарову, который ожесточённо расчёсывал своё опухшее лицо, и что-то бормотал:
— Ты погляди на них! Ничего себе хлопчики? А?! Подпольщики!! — и он вдруг оглушительно заорал матом и хлопнул кулаком по столу. — Поймал! — прохрипел он. — Собственными руками поймал! А наши (он имел в виду служащих в полиции), ни на что не способны! — он вновь выругался матом, и обратился к Земнухову и Главану. — Ну живо выкладывайте, — тут вновь мат. — кто вас надоумил! Кто у вас главное…
И тогда Земнухов прокашлялся, и заговорил таким необычным для этой тюрьмы мягким и светлым голосом, что и Соликовский и Захаров, невольно обратили всё своё внимание к нему; и даже с интересом начали вслушиваться в то, что он говорил:
— Дело в том, — говорил Земнухов. — что этот радиоприёмник оставался у нас с довоенного времени.
— Чего-чего? — зашипел Соликовский. — А кто дозволил приёмники оставлять, а?
