Генка всё ещё лежал на кровати, и глядел своими напряжёнными глазами в потолок, когда дверь скрипнула, и на пороге появился его отчим Громов-Нуждин. Он сказал:
— Я сейчас на улицу глянул. К Мошковым полицая приехала. Женьку то их ещё в клубе повязали.
— Что? — встрепенулся Почепцов.
Губы его задрожали, кровь ударила в виски.
Громов-Нуждин повторил… Генка быстро спросил:
— Ты причастен к этому аресту?
— Нет — это не по моей линии арест пошёл, — проговорил Нуждин. — Но ты будь уверен: если бы знал что-нибудь компрометирующее, то доложил бы…
Почепцов весь как-то сжался, побледнел, и весьма напоминал испуганного, голодного крысёнка. Он затравленно озирался и приговаривал:
— Ну, это, может, случайность какая-то. Может, им ещё ничего не известно…
Больше он ничего на расспросы своего отчима не отвечал, потому что боялся неосторожными словами навредить себе. Но он был так напуган, что не смог даже позавтракать, а сидел в напряжённой позе у себя в комнате, и дрожал…
И, когда во входную дверь раздался стук, Генка аж подскочил, и бросился в горницу, приговаривая слабым, жалобным голосом:
— Пожалуйста, не открывайте…
Но было уже поздно: Нуждин не разобрал его жалобных всхлипываний, и раскрыл дверь. На пороге стоял Дёма Фомин. Глядя на сосредоточенное лицо молодогвардейца, Почепцов отступил назад, замотал головой, и пролепетал:
— Нет-нет, я занят.
— Генка, я должен тебе сообщить нечто очень важное, — заявил Дёма.
— Нет-нет, — прошептал Почепцов.
Тогда Фомин подскочил к Генке, схватил его своей тонкой, но сильной, жилистой рукой за запястье и буквально выволок его на крыльцо. Там проговорил, сурово глядя в его испуганное, жалкое лицо:
— Ты что? Ты как себя ведёшь? Ведь ты же не ребёнок в конце-концов. Геннадий, слушай меня внимательно: в организации провал…
При этих словах, Почепцов ещё больше прежнего сжался, и пролепетал жалобно:
— И что же теперь делать?
— А вот что. По-видимому, не сегодня, так завтра, придётся уходить из города. Так что, ты должен быть наготове. О дальнейшем тебе сообщат в ближайшее время.
Дёма уже собрался бежать, но Генка окрикнул его дрожащим голосом:
— Подожди… Выслушай меня… Что же это такое происходит, а? Ты расскажи поподробнее…
— Мне некогда. Я должен предупредить ещё многих товарищей, — сурово проговорил Дёма Фомин.
Медленно вернулся в дом Геннадий Почепцов. И там, ничего вокруг не видя, плюхнулся на лавку. Он уткнулся вспотевшим лицом в свои дрожащие ладони, и начал издавать жалобные, всхлипывающие звуки. Паника уподобилась шторму, и захлёстывала и поглощала его; он не мог даже связанно думать.
И вдруг рядом раздался голос Нуждина:
— Ну а теперь — рассказывай, что там у вас стряслось.
Почепцов пролепетал, всхлипывая:
— Помнишь, я тебе как-то рассказывал, что в организации подпольной состою.
Нуждин сжал кулаки, и проговорил зло:
— Да врал ты мне всё это, гадёныш!
Генка задрожал от отчаяния, и почти выкрикнул:
— Но вот теперь клянусь тебе, что это — совершенная правда. Мы боролись с оккупантами, и вот теперь в нашей организации провал…
Нудин выпучил на своего пасынка свои тусклые глазки, и долго там смотрел. Самому Нуждину было очень страшно: он понимал, что сейчас Генка говорит правду, и, когда только представлял, какая страшная кара грозит лично ему за то, что он не углядел за делами своего пасынка, и не доложил вовремя, то ему становилось дурно.
Но Нуждин, в отличии от своего пасынка, не терял способности размышлять связно. И его разум нашёл выход для личного спасения. Он спросил:
— Ведь Мошков в вашей организации?
— Да.
— Значит, в полиции его расколют. Он им все имена, какие знает, выложит, в том числе и твоё имя…
— Нет-нет, — быстро замотал головой Генка. — Женя не выдаст!
— Когда на него хорошенько надавят — всё выложит, — уверенно проговорил Нуждин.
И он действительно был уверен, что не только Мошков, но и вообще — любой человек, оказавшись в полиции, под пытками выдаст всё, что ему известно. Дело в том, что Нуждин судил о всех людях по себе, ведь он сам действительно не выдержал бы пыток, и выдал бы всё, что от него потребовали.
И вот Нуждин сказал всхлипывающему Генке:
— А сейчас ты напишешь записку на имя Жукова Д.С., главного инженера шахты № 1-бис. Ты напишешь ему, что выявил участников подпольной организации, и готов сообщить ему имена при личной встрече.
— Но… — слабо вздохнул Генка.
— Не перебивай меня!.. — крикнул Нуждин. — Ты пометишь свою записку задним числом. Скажем, 20 декабря. То есть той датой, когда никого из организации ещё не арестовывали. Записку подбросишь ему в приёмной: они там такую бюрократию развели, такую волокиту бумажную, что…
Генка лепетал:
— Но ведь я не могу выдавать своих товарищей.
— Ах ты дурак! — заорал на него Нуждин, и вдруг, замахнувшись, сильный ударом кулака по лицу, сбил пасынка со стула на пол.
Всхлипывая, вытирая обильно стекавшую из разбитого носа кровь, медленно поднялся Генка, и уставился на своего отчима с самым затравленным, жалобным выражением. Генку всего так и трясло.
— Ну чего ты? — вновь крикнул на него Нуждин. — Чего стоишь то, дурень? О своих товарищах что ли думаешь?
