Она выскочила из сарайчика, и опрометью бросилась к калитке, где стояли, два расфуфыренных немецких солдафона, и презрительно огрызались на молодого человека, который пытался пройти в садик Мошковых с улицы.
Сердце матери упало — она сразу поняла, что этот молодой человек — не её сын. Тем не менее, она подошла. Опережая её, молодой человек спросил:
— Вы Елена Родионовна?
Она кивнула.
Тогда молодой человек произнёс:
— У меня весточка от вашего сына.
— Ох, ну входите! Входите же! — всплеснула руками Елена Родионовна.
Но немецкие солдаты решительно перегородили молодому человеку дорогу, а один — ткнул ему в грудь пистолетным дулом, и ругнулся:
— Назад! Нельзя!
Тогда Елена Родионовна сама вышла на улицу, и там, пристально вглядываясь в исхудалое, измученное и даже как будто сгоревшее изнутри лицо этого молодого человека, ждала, когда же он начнёт говорить. Вот схватила его за руку, и спросила:
— Ну как же мой Женечка? Он жив ведь? Правда ведь жив, Женечка мой?
И молодой человек ответил:
— Да. Он жив.
И вновь, в какой уже раз из измученных и усталых от бессонных ночей глаз Елены Родионовны покатились слёзы. Она вымолвила тихонько:
— Слава тебе господи. Услышал ты молитвы мои…
И тут же вновь начала спрашивать:
— Ну и где же он? И что же он сам, родненький, ко мне не пришёл?
Тут молодой человек покосился на фрицев, которые всё ещё стояли рядом с калиткой, и шепнул:
— Нам лучше отойти, а то они могут услышать.
И они отошли немного в сторону, и остановились в тени от одного из немногочисленных старых деревьев, которые были помилованы фашистами на этой улицы.
Молодой человек говорил:
— Дело в том, что мне удалось бежать из лагеря военнопленных, который враги временно устроили под Миллерово. Но бежал только я один, а ваш сын… он остался там. Но мы с ним хорошо подружились, и он мне много вас… Нам стало известно, что скоро фашисты погонят нас в свою Германию. И помню слова вашего, Елена Родионовна, сына: «Хотят из нас рабов сделать, гады! Но не выйдет. Уж лучше умереть сразу, чем прислуживать этим нелюдям, и медленно гнить. Вот так и знайте — если не удастся бежать, так пойдём на конвоиров своих в рукопашную. Может хоть одного паразита удастся придушить!..» Но это — только в том случае, если не удастся бежать. Вообще же, у Евгения и ещё у двух его товарищей есть план побега. И он очень просил вас прийти к их лагерю, и принести одежду, в которую он мы бы переодеться, и выглядеть как гражданское лицо, после побега…
Елена Родионовна плакала от смешанного чувства счастья от того, что её сын жив, и боли из-за того, что он переживает страдания. Ведь, хотя этот молодой человек, не говорил о лагерных муках, всё же, по его измученному виду, можно было понять, как страдал он, и иные заключённые.
И хотя этот истощённый человек не качался, но, казалось, только подует ветер, и он повалиться без чувств. И Елена Родионовна вымолвила:
— Ну я тебе сейчас покушать вынесу…
— Да вы ведь и сами сейчас бедствуете, — вздохнул юноша.
— Но всё же я тебе вынесу. Ты постой здесь, подожди немного.
— Нет, Елена Родионовна. Я должен ещё по двум Краснодонским адресам пройтись: предупредить тех матерей, чьи сыновья вместе с вашим Евгением собираются из лагеря бежать. И я им скажу, чтобы к вашему дому подходили. Вечером их ждите.
— Ну спасибо тебе, милочек! Ввек тебя не забуду! — воскликнула, заливаясь слезами Елена Родионовна.
Елена Родионовна вспоминала о сыне, а Женя Мошков вспоминал о маме. Он был, также и его товарищи, истощён постоянным недоеданием, а ещё мучительно болела, начавшаяся гноиться, рана на плече. Ведь в лагере военнопленных никто не мог оказать нормальную медицинскую помощь. И существовали пленённые в совершенно антисанитарных условиях: в тесном бараке, в котором когда-то располагались конюшни.
Люди сидели, или лежали на полу, в ужаснейшей тесноте, когда каждый шаг надо было выверять, чтобы не наступить на товарища. А многие из этих товарищей пребывали в состоянии забытья, некоторые тихонько бредили, зовя маму, родных…
Раны некоторых были очень серьёзны, и только немедленная госпитализация и вмешательство опытных хирургов могли их спасти. Но хирургов не было, а были тощие, облезлые крысы, которых ловили, и которых пожирали, как величайший и редкостный деликатес. А тяжелораненые умирали, хотя и невозможно было определить — умер ли такой человек, или же потерял сознание. Только распространяющаяся вонь гниения могла бы подсказать, что человек всё же умер, но в этом бараке стояла такая плотная, устоявшаяся вонь, что эту новую вонь можно было определить далеко не сразу…
Где-то неподалёку шелестели, дыша ароматами, степные травы и цветы, где-то небо сияло лазурью, а ночью — мерцали на нём ярчайшие ожерелья созвездий; а в бараке днём было сумрачно и серо, а ночью — черно, как в недрах угольной породы. И выплёскивались из этой черноты стенания страдающих людей…
