Ведь ещё за пару месяцев до этого они свято верили, что фашисты будут разгромлены, причём где-то в отдалении, у границы, ведь не могла же война со всеми её ужасами, о которых они читали в газетах и слышали по радио, захлестнуть и затоптать столь милый, и красивый родимый край! И они жалели только о том, что им не доведётся самим внести вклад в этот разгром, потому что в армию их не взяли по возрасту.
Они всё верили, что Советская армия соберётся с силами и понесётся через их поселок бессчётными танковыми колоннами, а небе загудит истребителями и бомбардировщиками. Но вышло иначе.
В один из жарких июльских дней враги вошли в посёлок Краснодон. Они расползлись по улицам; самодовольные, громкие — со своими всегдашними выкриками и грубым хохотом; они бегали туда-сюда, заваливались в дома, кое-где останавливались, но в основном занимались грабежом; так как в их разумении посёлок Краснодон с его неуютными, большими и тёмными домами не слишком подходил для остановки всякого важного немецкого офицерья.
Но на улицах появились надписи весьма похожие на надписи в городе Краснодоне: то есть — страшные угрозы мирному населению за самые незначительные проступки, а также явиться на регистрацию туда то и туда то, ну и конечно — сдать оружие. За невыполнение последнего грозили расстрелом. Ходили по домам с обыском.
Обычно заходили два-три немецких солдата, а вместе с ними — два-три полицая; которые поступали в услужение к фашистам либо из местных, поселковых — и были неплохо всем знакомы, потому что в посёлке вообще проживало не так уж много людей, либо же прибывали из района.
Зашли и в дом к Сумским.
Колина сестра Люда подошла к своему брату, который сидел за столом, возле окна, и смотрел перед собой, но, казалось, ничего не видел. И все эти первые дни оккупации он практически не выходил из дома, и был очень мрачен; с ним невозможно было говорить — на все вопросы он отвечал односложно.
Из соседней горницы раздались звуки передвигаемой полицаями мебели, и их ругань. Люда видела, как сжались кулаки его брата, и она шепнула:
— Ты только сейчас не делай ничего против них, ладно?
Коля побледнел больше прежнего, и медленно проговорил:
— Если сейчас не бороться против этих, — он замолчал не в силах подобрать слов, в полной мере отражающих всё его презрение к оккупантам и их пособникам.
А затем Коля стремительно, со вдруг вспыхнувшим в нём чувством, проговорил:
— Если не бороться с ними, то вообще зачем жить?!
В это дверь в Колину комнатку распахнулась, и туда, окружённые самогонной вонью, вошли, матерясь, полицаи. Карманы их грязных рубашек были оттопырены, так как они уже успели присвоить кое-что из того немногочисленного имущества Сумских, которое ещё оставалось после визита в их дом немцев.
И, увидев Колю, полицаи засмеялись, а один из них, грубо-развязным голосом заорал очень громко:
— Ну чего сел?! Встать! Встать я сказал!!
И тогда, видя, что Коля сейчас может броситься на этого полицая, Люда зашептала ему:
— Коленька, пожалуйста, я очень тебя прошу — ради и мамы…
Коля медленно поднялся; а полицай, всё матерясь, вскрикивал:
— Ну чего ты, а?! Кто такой, а?! Говори — ты комсомолец?! А?! Отвечай живо, когда тебя спрашиваю…
Остальные полицаи, пересмеиваясь, начали шуровать по Колиной комнате — обыскивая её, и забирая те вещи, которые им приглянулись.
Тогда Люся ответила по возможности мягко:
— Нет, он не комсомолец.
— А ты чего лезешь?! Я тебя спрашивал?! Ну, отвечай, я тебя спрашивал?! — страшным голосом, выпучив глаза, заорал полицай.
И тогда Коля Сумской вымолвил тихим голосом:
— Не кричи на мою сестру.
И этот полицай больше не кричал ни на Люду, ни на Колю. Он просто взглянул в глаза этого юноши, и понял, что в следующее мгновенье юноша убьёт его. Это было полицаю также ясно, как и то, что его полицаев господин — это германский фюрер.
И полицай испугался, потому что он вообще очень боялся смерти. Он отвернулся от Коли и Люды Сумских, и прохрипел на своих помощников:
— Побыстрее тут всё обыскивайте, и пошли…
Через несколько минут, вполне довольные свои очередным грабежом, полицаи покинули дом Сумских.
Тогда Коля сказал своей сестре:
— Я пойду…
Люда ничего не стала у него расспрашивать, но по глазам своего брата поняла, что ему невмоготу сидеть дома, что он жаждет бороться.
И она сказала ему:
— Ты только осторожней будь. Ради нас с мамой. Пожалуйста. И к вечеру возвращайся.
Коля Сумской ничего не ответил, но стремительно вышел на улицу.
Состояние Коли было особенно мрачным потому, что он ещё не знал, как он сможет организовать эту борьбу с оккупантами. В голове его страстными вихрями проносились мысли о том, что надо расклеивать агитационные листовки, собирать оружие, но все эти мысли ещё оставались.
По улочке своего родного посёлка Краснодон стремительно шёл Коля Сумской…
Он очень хотел встретить кого-нибудь из своих друзей, а больше всего — Лиду Андросову. Но Лиде он хотел сказать уже о готовом плане действий; о том, как совершенно точно нужно бороться с врагом…
