— Он теперь у нас староста, — продолжала старуха. — Фашисты его и еще одного черного человека оставили. Дархок твоего отца спрашивал. Кто-то сказал, что тебя в ауле видел. Два дня искал тебя шайтан. Уходи, уходи, Измаил! В другой аул уходи или к русским в станицу. Дархок и тебя повесит, как Айшей и Шумафа.
— Повесил Айшей и Шумафа? — с ужасом спросил Измаил.
Старуха заплакала.
— Бабушка, а вы о партизанах не слышали?
Нефисет внимательно посмотрела на него.
— Где-то недалеко в горах, — шепотом сказала она, — много партизан. Командует ими совсем молодой человек по имени Василий.
— Ну, ну, бабушка! — торопил Измаил.
— Недавно партизаны, как соколы, налетели на станицу Перевальную, и очень многие черные люди больше не увидят своего Гитлера. Наши тоже в партизанах. Но где — не знаю… Где-то у горы Стрепет есть еще много храбрых партизан. Командует ими человек, которого за мудрость прозвали «Батя», Каждую ночь там горят станции и мосты. Ищи его, мальчик. Ищи человека, которого зовут «Батя».
— Бабушка, а нет ли у вас соли?
Старуха вышла и минут через пятнадцать принесла кулек соли.
Вскоре Измаил был уже в горах. И чем дальше уходил он от родного аула, тем ярче вспоминал седобородого Шумафа и веселую Айшей, лучшую гармонистку аула.
Как нужно найти взрослых партизан! После рассказа Нефисет нападение на одинокий мотоцикл уже не казалось Измаилу огромным подвигом.
Солнце чуть высунулось из-за горы, когда Вовка и Шурик подошли к Саратовской.
Они долго стояли в кустах, не решаясь войти в станицу. Наконец Вовка с таким чувством, как будто ныряет в ледяную воду, шагнул вперед и хрипло буркнул:
— Идем, чего уж…
Не оглядываясь, он пошел вперед.
Шурик топтался на месте. Страшно было идти в станицу, но не легче и остаться одному. Он бросился догонять Вовку.
Около первого дома Шурик вытащил окарину и начал играть тягучую грустную песню «То не ветер ветку клонит…». В окне показалось заспанное лицо немецкого солдата с белесыми глазами и широкими пшеничными бровями. Он посмотрел на мальчиков, потом что-то весело сказал внутрь комнаты и вышел на крыльцо с другим, тоже белесым солдатом. Вовка опасливо покосился на них и на всякий случай пододвинул к себе сумку, где под корками хлеба лежал парабеллум.
Но солдаты были настроены миролюбиво. Тот, который выглядывал из окна, положил рядом с Шуриком полкаравая белого хлеба и большое красное яблоко.
Смолкший было Шурик снова заиграл. Из соседнего дома вышло еще несколько солдат. Они с интересом слушали, как Шурик играл какой-то сентиментальный вальс, но особенный восторг вызвала немецкая песенка «Ах, мой милый Августин».
— Гут, гут!.. Кароший мальшик! Делай еще немного мюзик, — похлопывая Шурика по плечу, тараторили они.
Один из солдат хотел погладить по голове Вовку, но тот отскочил в сторону и так посмотрел, что фашист попятился.
Вовка, пока Шурик играл, оглядел ближайшие дворы. Однако ничего интересного там не было.
К солдатам подошел еще один, высокий худощавый гитлеровец. На нем был не зеленый, а черный мундир, на рукаве белел череп с двумя костями. Вовка с любопытством рассматривал его очень высокую, смешную, как у клоуна, фуражку.
Сначала на лице этого человека мелькнуло любопытство, но тут же оно сменилось злым и презрительным выражением. Он что-то повелительно крикнул. Солдаты стали быстро расходиться.
Разогнав солдат, фашист в черном пошел дальше. Мальчики направились в противоположную сторону.
— Что это? — показал Шурик на приклеенную к столбу листовку.
Они прочитали объявление о награде за поимку «седого старого партизана».
Над листовкой была приклеена другая, меньшего размера. «Смерть немецким оккупантам!» — так начинался горячий призыв раздувать пламя партизанской войны.
— «Кубань была, есть и будет советской!» — произнес Вовка заключительные величественные слова партизанской листовки.
Шурик еще раз прочел объявление. «Как же так? — думал он. — В том же месте, в то же время, что и мы, какой-то старик сбил еще один мотоцикл с офицером. Удивительно! Почему же мы с ним не встретились?»
Он обернулся к Вовке — и в глаза ему бросились седые виски друга.
Шурик присел и хлопнул себя по лбу.
— Вовка, это же про нас! Смотри, все сходится: и время и место, у тебя ж седые виски, и этот, которого я камнем стукнул, со страху решил, что ты старик!
— Ой, правда! — воскликнул Вовка. — У тебя карандаш был, дай-ка на минутку.
Огрызком карандаша он вывел на объявлении несколько слов. Шурик весело захохотал и сразу оборвал смех.
Тот самый фашист, что разогнал солдат, и еще один, одетый в такой же черный мундир, волокли вдоль улицы худенькую девушку. Лицо ее было покрыто огромными кровоподтеками, гимнастерка разорвана, все в ссадинах босые ноги висели плетьми.
— Ох! — Шурик схватил Вовку за руку. — Это Тоня!
— Какая Тоня? — шепотом спросил Вовка.
— Тоня Карелина, — сквозь слезы проговорил мальчик. — Которая меня в госпитале выходила. Что делать, Вовка?
