Я договариваюсь с тетей Варей, чтоб она разрешила мне позвонить в колокольчик, когда закончится переменка, и бегу к ребятам.
Веселая жизнь — переменка. Зимнее декабрьское солнышко уже поднялось над школьным двором, борется с морозом, слепит нам глаза. А мы катаемся на ледяной горке, которая начинается сразу от школьного порога и заканчивается далеко на огородах. Калошами-бахилами и подошвами сапог, пошитых дедом Хомой, мы отполировали ее до зеркального блеска. Кататься на такой горке одно удовольствие. То и дело образуется куча-мала, кто-то уже едет на спине, кто-то верхом друг на дружке. Тете Варе эти наши забавы не очень нравятся.
— Головы порасшибаете! — сердится она на нас и посыпает горку торфяным пеплом.
Правильно, конечно. Расшибиться на таком льду можно даже очень просто. Но как удержаться, чтоб не попробовать свои силы и ловкость. Поэтому, как только тетя Варя уйдет назад в школу, мы в считанные минуты проложим рядом с посыпанной пеплом дорожкой другую. Тетя Варя посмотрит на нас в окно, улыбнется и лишь покачает головой…
У девчонок на переменках свои заботы. Они выстраиваются в две шеренги, берут друг друга под ручки и начинают водить в широком просторном зале веселый хоровод: «А мы просо сеяли, сеяли…» Потом играют «в цепочку», «в третьего лишнего» или, образовав посреди зала кружок, затевают в самом конце переменки новый, теперь уже грустный и жалостливый хоровод: «Подоляночку».
Ребята, вдоволь накатавшись на улице, иногда врываются в эти девичьи хороводы, ломают их ряды, нарушают пение, и тогда начинается в зале настоящая битва, которую могут разнять только тетя Варя или тетя Христя.
На переменках мы забываем обо всех наших домашних заботах и горестях. Мы играем, веселимся, нимало не задумываясь о том, что детство наше тяжелое, трудное. Оно нам кажется вполне нормальным, обычным, может быть, потому, что другого детства, другой жизни мы не знаем и сравнивать нам не с чем…
В начале первого уроки заканчиваются. Тетя Варя в последний раз звонит в колокольчик и потихоньку выпроваживает нас из школы. Мы начинаем разбредаться по своим улицам. Идти домой по солнышку, по хорошо проторенным дорожкам совсем иное дело, чем добираться утром по сугробам и заносам в предутренней стойкой еще темноте.
Малощимельцы и ребята, которые живут на Галерке, увязавшись за сенным обозом, отправляются в дальнюю свою, полную приключений дорогу. Да и как обойтись без приключений, когда им надо миновать кладбище, колхозный двор, плотину — и везде можно придумать какую-нибудь забаву, особенно если во главе всей ватаги идет не кто-нибудь, а сам Тарзан.
Поудобнее пристроив на спине холщовые сумки, уходят на дальние лесные улицы хуторяне. Они тоже горазды на всякие выдумки: то покатаются на Марфиной горке, то как-нибудь смешно разыграют живущего бобылем деда Евдокима, то закроют у кого-либо на щеколду с улицы дверь.
Нам тоже хочется побаловаться, поозорничать возле клуба, возле колхозной коморы или возле церкви. Но сделать это нам гораздо труднее, чем галерцам и хуторянам. Вся наша жизнь на виду. Из окошек нас могут заметить родители, соседи, а еще хуже — председатель сельсовета Павел Коротенко или председатель колхоза Василь Трофимович. Оба они фронтовики, и, в случае чего, шутки с ними плохи. Потом еще учителя, завклубом, секретарь партийной организации Алексей Иосифович Артюшевский, человек строгий и грозный.
Одним словом, сразу после школы нам надо чинно и важно идти домой.
Дома бабка Марья кормит нас обедом, борщом, пшенною или «дубовою», вареною из кукурузы кашею и, конечно же, молоком. До борща, который бабка зажаривает старым, оставшимся еще с прошлой зимы салом, я не большой охотник, а вот каша и молоко — другое дело. Молока я могу выпить сколько хочешь. Правда, сейчас перед отелом наша корова дает молока совсем мало, и бабка основательно поругивает меня за то, что не ем борща. Я терплю, ничего не поделаешь — виноват.
Тася тут же садится за уроки или берет в руки библиотечную книжку, от которой оторвать ее очень трудно. У меня же есть дела посерьезней, поважней, чем уроки и книжки. Надо помочь матери пилить дрова. Я надеваю пальто, отворачиваю шапку ушами вверх (работать все-таки иду, не прохлаждаться) и уже направляюсь к двери, но вдруг слышу, как кто-то робко и тяжело скребется в нашем полутемном коридоре. «Нищие», — догадываюсь я и отступаю к печке.
Так оно и есть. С трудом открыв дверь, в дом заходит грузная седая старуха с холщовым мешком через плечо. На голове у нее старый, порванный во многих мостах платок, в руках вместо посоха обыкновенная сосновая палка с необрезанными сучками. Перекрестившись на икону, старуха начинает заученно шептать не то молитву, не то заговор.
— Садись, Аксинья, передохни, — терпеливо выслушивает ее моление бабка Марья.
— А и посижу, — отвечает та. — Притомилась малость, метельно нынче.
