Как раз в тот день на дороге, ведущей к нашему колку, показалась чья-то телега. Случилось это в обеденное время, когда все были около своих избушек. Но первой заметила чужую телегу, конечно, наша мать — она с той дороги почти не сводила глаз. И она же своими острыми глазами разглядела, что на телеге вместе с каким-то гуселетовским мужиком сидели два человека в шинелях — вне всякого сомнения, белогвардейцы. Мать заметалась без памяти, сгребая в кучу своих младших и собираясь бежать с ними в колок. Но Филипп Федотович прикрикнул на нее по-свойски:
— Да не мельтеши ты! Не подавай виду! Ступай в избушку и замри. Куда теперь бежать? Увидят же! И потом, с двумя-то мы управимся. Мишка, сбегай к загону, принеси вилы. Павел, где у тебя топор? Положь поближе к руке.
К нашей избушке быстро сошлись все мужики.
Когда чужая телега приблизилась, в вознице был опознай увечный солдат-фронтовик с плохо действующей правой рукой. На телеге, свесив ноги по обе стороны, сидели два молодых солдата, но, как оказалось, без погон на шинелях. Не попять было,' кто они такие: вроде и белые солдаты, но не при полной форме, да к тому же, кажется, и без винтовок.
Не успев слезть с телеги и поздороваться, косорукий солдат Рыбаков весело сообщил:
— Подмога вам, мужики, прибыла!
Почти целую минуту наши мужики молчали.
— Какая подмога? — наконец с угрюмой недоверчивостью осведомился Филипп Федотович, по привычке считавший себя, как человека военного, везде за старшего.
— Беляки,— пояснил Рыбаков, соскочив с телеги.— Бывшие, понятно. Не узнаешь? Случайно, не они тебя, егорьевский кавалер, лупили?
— Не они,— буркнул Зырянов, досадуя на болтливого сельчанина, неуместно напомнившего о незажившей обиде.
— Ну, тогда поладите.
— А пошто нам с ними ладить, хотя они и бывшие беляки? — заговорил Филипп Федотович, бросая сердитые взгляды то на одного, то на другого солдата.— Они пленные, чо ли?
— Пленные мы, дядя,— словоохотливо подтвердил один из солдат, белобрысый, курносый, самого что ни на есть простецкого, добродушного вида.
— Правду сказать — перебежчики,— уточнил второй, суховато-чернявый, должно быть более сдержанный, берегущий слова.
— Ишь ты1 — не то искренне подивился, не то усомнился Филипп Федотович.— А родом откудова?
— Расейские мы,— улыбчиво пояснил словоохотливый.
— Расея большая...
— Из-под Самары мы.
— Водохлебы?
— Так точно,— обрадовался шутке белобрысый, надеясь, должно быть, что после шутки, как водится, разговор пойдет на лад.— Мы в госпитале в Барнауле находились, на излечении. Легкие ранения получили под Челябой. Ну а потом нас в запасной полк, а оттуда на Мамонтова. А у нас уже давно было задумано бежать. Только куда же побежишь с фронта? Домой нельзя: там везде белые. Вот мы и смекнули — махнем к партизанам, свои люди, поймут...
— И поняли?
— Так точно!
— Оставались бы тогда у партизан, искупали бы свою вину.
— Эх, дядя, да у нас и вины-то никакой нету!
— Есть! Стреляли же в своих-то!
— А мы не стреляли,— ответил второй, не бойкий на язык, цо, судя по всему, серьезный парень, не пустобай.— Если хочешь знать, дядя, мы в воздух палили. Ни одна наша пуля никого из красных не задела! Ручаюсь!
— Точно! Вот как перед богом! — подхватил белобрысый.
— Что же вас товарищ Мамонтов у себя не оставил? — все еще недоверчиво полюбопытствовал Зырянов.— По какой такой причине? Всс-таки меня удивление берет!
— А вот, дядя, нашлась причина,— хотя и не без смущения, но и без особой робости ответил разговорчивый.— Нас там, в Солоновке, велено было докторам осмотреть. А потом Мамонтов и говорит: «Рано вас, солдатики, повыписали из лазарета. Воевать вы пока не способны. Идите-ка помогайте по силе возможности нашим партизанским семьям, у которых сейчас хозяева воюют или у которых погибли поильцы-кормильцы. Это тоже военное дело — убирать хлеб». Из Солоновки многих вот таких, как мы, отправили по селам. Вот как, дядя, вышло-то!
— К нам десять человек прибыло,— сообщил посыльный из ревкома.— Одному велено поработать на пашне Семена Леонтьевича. Это в помощь тебе, Павел. На тебе ведь его пашня?
А другого — к Лукьяну Силантьевичу, как он остался без сы-нов-помощников: один убитый, а другой воюет.
— Моих сынов никто мне не заменит,— тихо и гордо выговорил, весь выпрямляясь, Лукьян Силантьевич.— Потому мне никого и не надо. Обойдусь.
— Мы хорошо будем работать, дядя,— торопливо заговорил тот, что побойчее, явно озадаченный отказом Елисеева.— Мы ко всякой работе привычные. Мы деревенские. И не объедим. Дашь кусок хлеба — и ладно.
— Даром хлеб есть не будем,— кратко подтвердил второй.
— Может, вы думаете, что мы как еще не совсем излечились, то и слабосильные? — продолжал первый, не жалея слов на то, чтобы все же как-то уладить дело.— Доктора, они все по-своему судят. Вот у меня пулей бок задело... Так ведь все уже зажило! Хотите покажу? Да мы что угодно можем делать, верное слово!
— И даже скирдовать?
— А чего же?
