— То какие деревни! Сказал! Мне свою надо, чтоб душе был простор. А в тех у меня клопиная жизнь: днем прячешься, ночью вылазишь. Мне солнца побольше надо! Да, все дело в бабах...— Но как ни пытался Силла, разговор не завязывался, и он, тряхнув головой, с усмешкой заключил: — Что, не нравится? Э, курьи головы!
Сели ужинать. Полковник Аймадов взглянул на солдат, окруживших котел, и ложка запрыгала в его руке. «Господи! — подумал он.— Ведь все здесь, что остались... Да что я с ними буду делать?» И тут Аймадов ощутил сильную, охватившую все тело усталость. Он отказался от ужина и лег на нары. Нет, разгром экспедиции — этот неслыханный, мучительный позор, несмотря на отчаянное сопротивление Аймадова, истощал и высушивал, как суховей, его могучие силы. «Только бы вырваться отсюда!» — думал Аймадов, стараясь сосредоточиться именно на этой мысли, но все вокруг мешало ему: солдаты смачно хлебали похлебку, за стеной шумела тайга, в окно настойчиво стучалась веткой молодая сосенка, словно просилась на ночлег.
Быстрее всех поужинав, Силла вытянулся на нарах, подложив руки под голову, и начал было опять мечтать о новой деревне, но вдруг поднялся, прислушался и серьезно спросил:
— А что же не хохочет никто?
— Где? Кто? — тоже приподнимаясь, спросил Аймадов.
— Да на сопке! Ведь сказали, что здесь кто-то прямо живот надрывает от хохота!
*— В самом деле,— сказал Аймадов,— никто не слыхал хохота? Хм... Ведь мы здесь целый день. Почему же не слышно?
— И тут нас надули.— Силла презрительно скривил губы.— Ну и жулик народ! А как бы весело было!
Солдаты не выдержали:
— Чудишь ты, дьявол!
— Да к чему хохот? Был бы хлеб.
— Захохочет — штаны не успеешь снять!
Аймадов не боялся суеверий. Наоборот, он решил укрыться на Чертовой сопке именно потому, что о ней ходила в народе суеверная молва. Эта молва, и, может быть, только она, могла теперь оградить его от гибели. Аймадов перевел взгляд на штабс-капитана, который сидел у печки и рассматривал какие-то фотографии.
— Как думаете вы, штабс-капитан?
— Я мог бы жить без хохота,— ответил Смольский.
— Нет, это невозможно! Хохот должен быть!
Утром, только открыв глаза, Аймадов спросил Силлу:
— Хохота не слышно?
— Никак нет, господин полковник. Просто безобразие!
— Скверно! Ну-ка, пойдем со мной...
Поднялись на вершину сопки. Она была завалена огромными глыбами, серо-кофейными плитами и крупным щебнем. Между камнями — темные пещеры, закоулки, ямы, откуда несет сыростью.
На рассвете ударил заморозок, и камни, обмытые ночью дождем, были покрыты, точно лаком, тонким слоем наледи. Озябшие корявые сосенки позванивали, как стеклянные. Даль была подернута туманной дымкой.
Аймадов осмотрелся, приказал:
— А ну захохочи, Силла.
Силла понимающе кивнул и, набрав в грудь побольше воздуха, захохотал. Произошло совершенно неожиданное. Хохот бешено заметался между камнями, начал гулко биться в пещерах и закоулках. Аймадов и Силла удивленно переглядывались, а хохот, не ослабевая, все бился и бился в каменных развалинах. Вскоре захохотали и ближние сопки.
— Вот так чертовщина! Как грохочет!
— Чудесно! Значит, будеАм хохотать сами.
Несколько дней солдаты добровольно ходили па сопку хохотать. Это было забавой. Но. потом добровольцев не стало. Солдаты помрачнели. Удручающе действовало ненастье. Тайга постоянно шумела — неприветливо, заунывно. Рыхлые тучи шли нескончаемой вереницей и, отряхиваясь, сыпали дождь или крупку. Деревья, казалось, разбухли от сырости. На земле было сумеречно и мозгло. В такую непогодь хотелось сидеть только в избушке, у огня, но Аймадов не соглашался прекратить на сопке хохот. Когда оказалось, что никто не идет добровольно, он решил действовать решительно. Однажды утром он сказал Оське Травину:
— Сегодня пойдешь хохотать ты.
— Господин полковник!
— Без разговоров! Приказываю!
Оська не осмелился нарушить приказ. Но вечером, за ужином, пожаловался:
— Не выходит у меня с хохотом.
— Еще как выходит! Заслушаешься! — похвалил Силла.
— Да не выходит, чего ты... Богом прошу, ослобоните.
Аймадов предложил:
— Тогда, братцы, вот что: бросайте жребий. Кто вытянет, тому хохотать в течение недели. А потом другой...
