— А я думал, вы опять от дедушки Харитона дезертировали,— посмеялся отец, но очень коротко, будто невзначай.— До-мой-то пока не ходи...— Он явно недоговорил, надеясь, что я догадаюсь, о чем речь.— А я вас вон откуда разглядел, от боярок!
В прежнее время верстах в двух от села или чуть подальше росло несколько кустов крепкого, в полной молодой силе боя* рышника,— они и сейчас еще живы, но сильно застарели и под-* сохли. Это было приметным местом на тракте, особенно для раз* ного отсчета, скажем, когда устраивались бега.
— Как же ты издали разглядел? — спросил я отца.
— А вот...— Он снял с груди бинокль.— Вот погляди-ка!
Несколько секунд я был в нерешительности, со страпным
удивлением разглядывая отца, у которого ничего не осталось от прежнего привычного вида. Он был в полном военном обмундировании, чистом, хорошо отглаженном, в хромовых сапогах, в портупее, с кобурой у пояса. Его всегдашняя привычка к аккуратности в данном случае становилась особенно заметной и целесообразной. Нет, он не красовался перед людьми, это было противно его природе. Всем, чем мог, он только хотел подчеркнуть, что сейчас, накануне боевых действий, любой человек в отряде должен проявлять особую, строгую собранность, умение видеть в порядках, определенных военной дисциплиной* высшую разумность, без которой нельзя браться за оружие.
— Ну чего же ты? — поторопил меня отец.
— А куда глядеть?
— Да вон, на бор.
Бор, к моему величайшему изумлению, оказался необычайно близким — все, что было на опушке, виделось очень хорошо. Но когда в окуляры бинокля попала ворона, сидевшая на телеграфном столбе, я чуть не завизжал от восторга. В те далекие времена простой бинокль был для деревенского мальчишки чудом из чудес. Мне нелегко было расставаться с ним, но я понимал, что нельзя же долго задерживать отца, а к тому же вспомнил и о друге:
— На, Федя, погляди!
Тут к передней телеге подошли несколько партизан. Среди них был и Филька. Ухмыляясь, как всегда, он заговорил первым:
— Товарищ командир, пополнение, чо ли?
Будущее,— ответил отец.
— А я слышал, что они давно собираются в отряд. Сказывают, готовились даже.
— На самом деле? — будто не зная ничего, спросил меня отец.
— Да,— признался я, смущенным шепотком и, словно кто толкнул меня в омут, прижался к отцу, хотя у нас, мальчишек, и считалось стыдным ласкаться с родителями, да еще при народе.— Возьми нас! Возьми!
Отец растерялся, тронутый моей неожиданной просьбой, и задержался с ответом, приглаживая мои непокорные жесткие волосы.
— Возьми, дядя Семен! — погромче меня подхватил Федя.
— Л чо не взять? — дурашливо заговорил Филька.— Они все умеют. За конями приглядят. Кашу сварят.
— Погоди ты! — остановил его отец.— Не растравляй.
— Возьми! — выдохнул я уже слезно.
— Нельзя, Миша,— со вздохом заговорил отец.— Это не на пашню. Война не шутка. Там всякое бывает.
Партизаны заговорили вокруг: *
— Во, орлы, все бы так-то! Пошло бы дело!
— Главное, мужики, они войны не боятся!
— Глупые ишшо...
— Как знать!
Хотя отец и отказывал, но делал это очень ласково, а его ласковость обладала удивительной силой убедительности. Я очень скоро понял, что мы, конечно же, еще не доросли до войны и все наши мечты — это от детства, которое совпало по времепи с войной. И тогда я, смирясь со своим мальчишеским положением, попросил отца, как обычно просят малыши своих родителей, уезжающих куда-нибудь из дома:
— Ну хоть прокати!
— Совсем вы еще малыши,— улыбнулся отец.
— Да уж побалуй, Леонтьич, побалуй,— вдруг поддержал меня один бородач.— Может, это балованье им вспоминаться будет.
— Не говори зря, Егорыч!
— Да я што! — замялся Егорыч, поняв неловкость своего намека. — Однако думается-то сейчас не о себе, а о них!
— Хватит нам только о себе думать,— сказал на это отец.— Пора за ум браться — думать не о себе, а о других и не только о сегодняшнем дне, но и о будущем. Пора стать настоящими людьми. А мы не успеем стать — они вот станут! Ну ладно! — вдруг сказал он другим тоном, обращаясь уже к нам.— Усаживайтесь на телегу, и тронемся, а то ведь нам спешить надо. Прокатим, так и быть! Только недалеко, версты две.
Мы уселись рядом с отцом, по-мужицки свесив ноги, и возница тронул коня — закачалась дуга, закачалось обвисшее при полном безветрии знамя отряда. Отец был рад, что встретил меня, рад, что мог побаловать нас на прощание, его веселили какие-то думы. Может быть, нашу неожиданную встречу он считал доброй приметой, обещавшей успех в скором бою, и мечтал о новой, будущей встрече. В дороге ему всегда хотелось петь, а сейчас, кажется, особенно, и он, обращаясь к нам, весело пошутил:
— Ну, партизаны, споем?
Он вдруг легко вскочил в телеге на ноги, ухватился за плечо возницы, и его чистый, страстный голос высоко взлетел над степью:
Смело, товарищи, в ногу,
Духом окрепнем в борьбе,
В царство свободы доро-о-гу Грудью проложим себе!
