— В брюхе с нее урчит.
— Потерпи, сынок. — Ирина Харитоновна поласкала сына по льняной голове. — Еще немножко. Чо сделаешь-то? Сейчас за скоромное боженька накажет.
— Поел бы он одной капусты!
— Господи, да ты чо, сынок?
— Бегает много, растет, — уже серьезно заговорил хозяин. — Голодно парню, а тут такой пост.
С Федей мы были одногодки. Почти одного роста, только я худенький, а он коренастый и, вероятно, покрепче, посильнее меня. Он проворно зачистил свой край сковороды, нахватался рыжиков и груздей, звучно хрумкая, умял ломоть арбуза вместе с корочкой. Больше ему за столом делать было нечего, и он немедленно удалился на голбец, откуда и стал оглядывать меня украдкой. Я тоже отказался от чая и, чувствуя, что Федю подмывает что-то, присел с ним рядом. Он тут же незаметно дернул меня за рукав, шепнул в ухо:
— Бери лопотину да пойдем-ка…
Нас не стали задерживать: знакомство будущих дружков состоялось и пусть себе занимаются чем хотят.
На крыльце Федя с загадочной улыбочкой показал мне небольшое шильце, выдернутое им из щели в сенях, и тихонько повторил:
— Пойдем-ка…
Гадая, что задумал Федя, я покорно пошел следом за ним через двор. Не оглядываясь, Федя торопил, помахивая мне рукой. Он явно затеял какое-то таинственное дело, и это меня немедленно подкупило: уж чего-чего, а разные таинственные дела мы обожали в детские годы.
И вот мы оказались в завозне, где стояли с поднятыми оглоблями ходок и два рыдвана, вдоль стен были уложены плуг, бороны, ботник, пестери, лагуны и какие-то большие дуплянки, вроде ульев-колод, но с такими дырами, в которые могла запросто пролезть крупная птица. Из одного угла, в котором были свалены тюки корья, заслышав нас, выскочила рябенькая курица, похожая на тетерку. Она молчком взлетела на рыдван, с него — на перегородку из соснового вершинника, разделявшую завозню с пригоном, где зимовал скот, и давай оттуда кудахтать ошалело, на весь двор.
— Кыш ты, холера! Разоралась! — прикрикнул на курицу Федя, воровато и приглушенно. — Снеслась — и валяй отсюда!.
Курица нырнула в пригон, и тогда Федя, перебравшись через тюки, скрылся на время в углу завозни. Выбрался он оттуда довольный-предовольный и показал куриное яйцо.
— А то капуста, капуста…
Он осторожно сделал шилом прокол в скорлупе яйца и подал его мне:
— Высасывай. У меня еще есть.
Свое яйцо он высосал очень быстро и, обтерев губы, с удивлением спросил:
— А ты пошто не сосешь? Греха боишься?
— Узнают же, — подсказал я шепотом.
— Не узнают. Я дырочки свежим дерьмом замажу и опять их в гнездо.
— Найдут же!
— Это хитрющая курица, — пояснил мне Федя. — Она кажин год несется в разных тайных местах. А потом цыплят ведет. И мамка никак не может найти, где она скрывается и сидит на яйцах.
— А если отец найдет?
— Тогда он ей живо голову отрубит — и в чугун, — ответил Федя, у которого все, что касается рябушки, заранее было предусмотрено. — Или брезгуешь? Эх ты, дай сюда!
Он быстро высосал и второе яйцо.
— Погоди, мы скоро облопаемся яйцами, — пообещал он, весело, подмигивая и улыбаясь так заразительно, что у него даже слегка вздувались круглые щеки. — Только не куриными, знамо, а утиными. Вон они, дуплянки-то. В них гоголихи несутся. Не знаешь?
В Почкалке я не видел таких дуплянок.
— На днях повезем на Горькое, — сообщил Федя очень деловитым тоном промысловика. — Мы там вешаем их на сосны, у самого берега. А потом ходим да выгребаем яйца. Ловко? Поедешь с нами?
Я согласился, но смущенно.
— Ты не горюй, — поняв мое затруднение, успокоил меня Федя. — Вот тебе одна дуплянка. Моя. Отдаю. Да еще Алешка, мой старший брательник, даст. А может, и еще кто одарит…
До обеда мы обошли не только всю Тюкалу, но и еще две улицы под самым бором, где у Феди было несколько сверстников-приятелей. Все они, как я убедился, дружили той особой дружбой, какая складывается только у мальчишек одного возраста.
Зная о своей застенчивости и даже робости при новых знакомствах, я боялся, что в Гуселетове буду очень долго одиноким. А я не терпел одиночества, несмотря на нередко случавшееся со мною внезапное стремление к уединению, позволяющее отдаваться смутным мечтаниям. Оказалось же, что и в Гуселетове у меня, конечно с помощью Феди Зырянова, быстро завелись товарищи. Впрочем, многие из них, чтобы окончательно подружиться со мною и принять в свою ватагу, еще долго устраивали мне всевозможные испытания и проверки.
Через несколько дней, по последней санной дороге, потянулись гуселетовцы в бор, к озеру Горькому, ставить дуплянки для гоголей. Этим промыслом занимались, конечно, далеко не все сельчане и даже не все старожилы — потомки российских северян, которым он, этот промысел, был известен со стародавних времен. Дуплянки ставили лишь те, кому по душе была старинная охота-добыча. У каждого двора было свое, издавна облюбованное место на берегу Горького.
