— Да, да. Неприятно, — холодновато посочувствовал Сухов. — А наши дела, господин поручик, как хотите, никудышные. Швах дело!
— Шуруй, шуруй!
— Да как шуровать? Мазута не остается губы помазать!
— Шуруй! Смотри, несдобровать и тебе!
Безбрежна и враждебна была ночь. Одна звезда сорвалась, покатилась, оставляя в мраке горячий след. Бологов устало махнул рукой и пошел в каюту; чувство потерянности все возрастало и возрастало…
Ночью возле Мурзихи произошла неожиданная встреча. Из-за мыса вынырнуло странное, невиданное прежде на Каме судно — длинное, остроносое, быстроходное. Судно шло без огней.
— Миноносец! — ахнул Смолов.
Миноносец сразу оказался рядом с лодкой, замедлил ход, и с него закричали:
— Кто такие? Откуда?
— Рыбаки! — ответил Мамай.
На миноносце захохотали.
— Белую или красную рыбу ловите?
— Какая попадется!
— Так. А ну, иди к борту!
— Это зачем?
— Иди без разговора!
— Вот когда зацепили, — испуганно прошептал Василий Тихоныч.
Оставив в лодке оружие, партизаны поднялись на миноносец.
Их провели в каюту командира.
Закинув остриженную угловатую голову, командир важно развалился в плетеном камышовом кресле. Он был в форме лейтенанта. Небрежно отряхивая папироску над пепельницей из серого мрамора, он спросил:
— Куда едете?
Смолов, стоявший впереди, ответил, смотря прямо:
— К Лаишеву.
— Большевики? Партизаны?
Смолов понимал, как теперь ни виляй — не увильнешь. В лодке будет найдено оружие и…
— Да, большевики.
Лейтенант вскочил. Он хотел что-то сказать Смолову, но вдруг увидел позади других Мишку Мамая (тот стоял, опустив тяжелые от злобы глаза) и бросился к нему, заорал:
— Га-а, братишка! Откуда? Как?
Кровь ударила Мишке в лицо. Теперь он узнал: это был тот самый матрос-большевик, которого он отпустил за песни. Матрос растолкал партизан, схватил Мамая за руки:
— Откуда, а? Не узнал?
— Дурак ты! Напугал как!
От радости Мамай так сжал руку Жилову (так звали матроса), что тот изогнулся, затопал ногой.
— Что гнешься? Что?
— Да ну тебя, черт! — крикнул Жилов, вырывая онемевшую руку. — Пусти!
Партизаны смотрели на них, ничего не понимая. Вырвав руку, Жилов похвалил:
— Силенка у тебя! — Обнял Мамая. — Песню мы тогда ведь с тобой не допели, а?
— Сам бросил. А я конца не знаю.
— Не знаешь? Ну, теперь допоем!
И они захохотали.
…Партизаны устроились в матросском кубрике и быстро познакомились с экипажем. Матросы рассказали, как оказался миноносец на Каме. Несколько мелких судов были проведены из Балтики по Мариинской системе в Волгу. Рабочие волжских затонов и ремонтных мастерских вооружили свои суда. Так создалась боевая красная флотилия на Волге. Она оказала большую помощь сухопутным войскам в борьбе за освобождение Казани. Теперь флотилия вошла в Каму, чтобы преследовать отступающих белых. Миноносец идет в разведку, а командир Жилов — он хитрый парень! — на всякий случай надел форму лейтенанта.
Узнав, что партизаны гнались за баржей, Жилов сорвался с места:
— Где она? Ушла?
— Значит, повернула обратно!
Жилов выскочил из каюты.
Белые в панике отступали.
В Чистополе поручику Бологову удалось достать немного нефти и мазута. Конвойная команда повеселела:
— Уйдем! Теперь уйдем, ребята!
— Отстали здорово…
— Все равно уйдем!
Не теряя ни минуты, вышли на Каму. Ночь прошла спокойно. На заре опять поднялся низовой ветер. Сначала он добродушно заигрывал с рекой — пролетал, бороздя воду, выскакивал на берега, барахтался в белотале, опять вылетал на реку и зачесывал ее в маленькие кудряшки волн. Но потом, наигравшись досыта, начал сердиться и поднимать зеленоватые глыбы воды. Кто-то невидимый быстро задернул небосвод мохнатой изволочью. Над чернолесьем носились большие стаи бронзовых и багряных листьев.
— Ветер может обломать бока, — сказал капитан Сухов. — Зайти бы куда в затончик, переждать.
— У тебя слабая память, — с трудом сдерживаясь, возразил Бологов. — Все забыл?
— Не забыл я…
— Ну так шуруй!
Зашли в излучину. Ветер начал бить в правый борт. Буксир стал припадать на левый бок, словно защищаясь от ударов волн. Баржа то натягивала, то ослабляла канат, грузно раскачиваясь, виляя кормой.
И вдруг налетела буря. Она начала трепать реку за белые космы, исступленно бить о берега. Река вздыбилась и заревела. Буксир то взлетал над водой, то летел в распахнутую пучину реки.
Бологов в мокрой гимнастерке, со слипшимися волосами, хватался за поручни у входа в матросскую каюту, падал, кричал, а что — и не понять было.
Сильно бросало и баржу. Волны с грохотом разбивались о ее борт, поднимая в воздух голубые языки. Баржа кренилась, изредка дергалась вперед, но тут же, оглушенная волной, останавливалась, вырывая из воды канат. Виселица скрипела, и на ней туда-сюда качались трупы. По палубе бегала, скуля и поджав хвост, случайно оставшаяся на барже черная собака.
Буря все свирепела. На берегах с треском падали сухостойные сосны, старые ветлы. Над рекой летели хлопья сена, мусора, листья, колючая пыль; все вокруг померкло…
