— Устал? Или заболел? — Аймадов положил руку на лоб штабс-капитана. — А?
— Не знаю…
— Ты понимаешь, Смольский, надо напрячь все силы.
— Я понимаю. — Смольский виновато улыбнулся.
Силла притащил сушняку, разжег огонь. Увидев, что полковник без шапки, строго сказал:
— Что рискуете зря, господин полковник? Наденьте!
— Вон штабс-капитан заболел, — сказал Аймадов.
— О! Зря угораздило его.
— Вероятно, тиф…
— Один черт! Зря. Как пойдем?
Тяжело сопя, Силла сбросил поношенные серые валенки с красными мушками, развернул портянки, снял носки.
— Сушить? — спросил Аймадов.
— Понятно, подсушить надо.
Силла надел валенки, начал развешивать портянки и носки на колышки и вдруг увидел, что недалеко от того места, где они провели ночь, поднимается в небо серая колонна дыма.
— Господин полковник! Гонятся!
Увидев дым, Аймадов опустил голову, и его тяжелые глаза холодно сверкнули.
— Они… Надо уходить, Силла!
Штабс-капитан Смольский долго не мог понять, почему его заставляют подняться, куда и зачем надо уходить. Силла подхватил его под руки, поднял на ноги, но он все еще растерянно оглядывался и бормотал:
— Это куда? Куда мы пришли?
— Догоняют нас… Партизаны гонятся, — терпеливо объяснял Силла, оправляя на штабс-капитане ремни, отряхивая с бекеши снег.
— Гонятся? Ну и что же?
— Вот, стало быть, уносить ноги надо.
Пошли торопливо и сразу же потеряли из виду дым партизанского костра, но Аймадов невольно оглядывался и, видя дымок своего костра, забываясь, вздрагивал и прибавлял шагу. Смольский шел потный, разгоряченный, как из бани. Аймадов тихо и угрюмо просил:
— Штабс-капитан, дорогой, не отставай!
День стоял холодный и ясный. Стали часто попадаться елани. Серебристо-дымчатый снег на них был замысловато расшит строчками звериных следов. Усердно плотничали дятлы. Поползни в голубых поддевках шныряли по деревьям, лущили с них кору и, останавливаясь, презрительно кричали: «Твуть!» Иногда пролетали ворчливые, как старые девы, кукши и порхали с дерева на дерево стайки малюток-корольков в огненно-желтых шапочках.
У маленького замерзшего ручья на белой березе Аймадов увидел и метким выстрелом сшиб глухаря; ощипывая его на ходу, разбрасывая перья, пошел дальше.
Догнал Силла.
— Господин полковник, штабс-капитан отстает. Фу, вот это зря!
— Обождем.
— Еще беда: портянки и носки забыл.
Аймадов сбросил сумку, достал теплые вязаные кальсоны.
— На, разорви и обуйся.
Дождались Смольского. Он настойчиво боролся с немочью и, когда сознание прояснялось, успокаивал себя, рассуждал трезво: «Это пустяки, конечно… Ведь вот я все вижу хорошо. Надо идти, идти…» Смольский ободрялся, старался шагать крупно, твердо, но неожиданно оказывалось, что перед ним сопка — требовалось много сил, чтобы одолеть крутой подъем; дышать становилось трудно, а вершины сопки не видно. Он останавливался, хватался за грудь, и внезапно сопка исчезала. Аймадов и Силла шли по ровному месту, но так далеко, что казались маленькими клубочками, и Смольский, задыхаясь, кричал:
— Эй, обождите! Обождите!
— Что кричишь? Ведь вот мы…
— Владимир Сергеевич, обождите. Право, как это трудно: идти, идти…
Подошел Аймадов с полуобщипанным глухарем за поясом.
— Дай руку, помогу.
— Это кто — глухарь? — спросил Смольский, облизывая пересохшие рдеющие губы. — А почему он голый? Странно. Где же перья?
— Помолчи. Так легче идти…
Около часа Аймадов и Силла поочередно помогали двигаться штабс-капитану, но затем он так ослаб, что его пришлось вести вдвоем. Смольский, повиснув на руках Аймадова и Силлы, едва переставлял ноги, дышал хрипло, жарко. Один раз он остановился, с удивлением заметил, что его ведут, обиженно оттолкнул локтями товарищей, сделал вперед несколько шагов — и упал навзничь. Его опять подняли, повели, с трудом перетаскивая через колодины, защищая от колючих опахал елей. Смольский начал бредить.
— Вы видите? — кричал он. — Видите? Партизаны обходят! С обоих флангов… Да-да, немедленно! Эх, черт возьми! Да вон, вон!
Аймадов и Силла понимали, что это бред, но невольно оглядывались по сторонам.
— А догонят нас, — вздохнув, сказал Силла.
— Тоже начинаешь бредить? — сердито оборвал его Аймадов.
Обтерли штабс-капитану снегом лицо. Смольский продолжал бредить. Аймадов и Силла переглянулись, опустили штабс-капитана на снег, головой на поваленное дерево. Аймадов обшарил карманы бекеши Смольского и, вытащив золотой портсигар, сказал твердо:
— Прости, штабс-капитан! Мы уходим.
— Ага, великолепно, великолепно, — бредил Смольский.
— Смольский, дорогой, ты знаешь, мы должны уйти… ради нашего дела. Ты прости, Смольский…
Аймадов и Силла пошли дальше, а штабс-капитан, ворочаясь на снегу, горячо декламировал:
