Гуселетовские ребята, как и почкальские, вначале не поверили мне, думая, что я шучу, потом отнеслись ко мне с большим сочувствием и давай учить:
— Ты вот так, вот так растягивай губы! И дуй!
— А если с пальцами — вот так! Пробуй!
— Ну, что ты?
К сожалению, я всегда легко поддавался уговорам. «А вдруг свистну? — подумалось мне тогда с надеждой. — Ведь я давно не пробовал, с прошлого года!» Надо было схитрить, попробовать сначала в одиночку, но у меня на это не хватило хитрости. Перед всеми ребятами я засунул в рот пальцы, начал тужиться, но у меня вместо свиста опять обильно потекли слюни.
— Га-а! — грохнула вся ватага.
Моя грубейшая ошибка развеселила Ваньку Барсукова. Презрительно сплюнув, как плюют табашники, он вскрикнул:
— Он и свистеть-то не умеет! Тьфу!
— Умею! — отрезал я, смотря на Ваньку в упор.
Да, вот здесь-то надо было стерпеть и смолчать, но я опять сделал глупость — взял да и свистнул, как суслик.
— Га-а-а! — еще дружнее залилась вся ватага.
Теперь даже лучшие мои дружки смеялись надо мною. Даже Федя Зырянов… Да и как, в самом деле, не смеяться, если человек не умеет свистеть? Тут можно лопнуть со смеха!
Едва ребята успокоились, как Ванька Барсуков с ехидно улыбающейся конопатой рожицей попросил меня:
— А ну-ка, слышь, свистни еще разок!
— Сейчас, — ответил я серьезно. — В самое ухо? — И сделал шаг вперед.
— Он опять! Опять как петух! — попятился Ванька.
— Трусишь?
Но на сей раз, едва мы сцепились, ребята растащили нас в разные стороны.
— Рубахи порвете!
Но я все же успел сделать одно открытие: привязчивые всегда трусливы. Не зря говорит народная пословица: пакостлив, как кошка, а труслив, как заяц.
Только много лет спустя я узнал о причине своей неполноценности. Вскоре после моего рождения обнаружилось, что я не могу сосать грудь матери.
— Язычок у ево приросший, — пояснила бабка-повитуха после соответствующего осмотра. — Надоть подрезать.
Семейным консилиумом была назначена срочная операция. Дед наточил рыбачий нож и подержал его немного в кипящей воде, а затем повитуха обмотала его чистой тряпицей, оставив открытым лишь носик, чтобы по оплошности не сделать лишнего зареза. Но встревоженной матери показалось, что бабка, несмотря на ее предосторожность, все-таки может повредить мне — и перемотала тряпицу, оставив тот носик совсем небольшим. Повитуха поворчала на мать, кое-как ухватилась за кончик моего языка и, приподняв его немного, резанула по так называемой уздечке.
Все окончилось благополучно. Наголодавшись, я быстро освоился с первой в жизни работой. Но позднее стало ясно, что из-за боязни матери надрез был сделан недостаточным — я не мог высунуть язык, как это легко делали все ребята, запросто облизывая себе не только губы. И потому, когда я засовывал пальцы в рот, язык у меня не вибрировал, без чего не получается свиста, а лишь вздувался от натуги и закрывал все горло. По этой же причине в детские годы я говорил с легкой картавинкой.
Кстати, история с уздечкой продолжалась до последнего времени. Совсем недавно одна женщина-врач никак не могла понять, почему я не могу, как требуется, высунуть язык. Узнав наконец-то, в чем дело, она смутилась и предложила:
— Знаете что, давайте еще подрежем?
— О нет, избавьте! — отказался я решительно. — Пожалуй, и повитуха-то лишнего подрезала…
За неделю до пасхи, когда земля вокруг кордона пообсохла, отец, опередив всех сельчан, тщательно прибрал наш двор. Нет, это делалось им, конечно, не ради приближающегося праздника; просто никогда, нигде и ни в чем он не терпел беспорядка. Много я перевидал на своем веку людей. Не счесть. Но, клянусь, не встречал ни одного, особенно из крестьян, который мог бы сравниться с моим отцом в предельной аккуратности во всем, в любви к идеальной чистоте, изяществу, нарядности. Все у отца лежало и висело в определенных местах, ничто не было брошено второпях или от лености где попало, да и надолго позабыто, сараи и хлевушки всегда вычищены, конь и корова всегда лоснились шелковистой шерстью, дрова нарезаны строго по мерке и уложены в прямые поленницы, в поильной колоде никогда не застаивалась колодезная вода, не нарастал, как у иных нерадивых, плюш зелени… В любом доме, где бы ни приходилось жить нашей вечно кочующей семье, пусть в самом запущенном, на любом заброшенном подворье, стараниями прежде всего отца, но не без помощи, конечно, матери, наводился и всегда поддерживался редкостный и несколько необычный для старой деревни порядок. Казалось, наша семья всегда жила в ожидании дорогих гостей. И одевался отец всегда очень опрятно: даже заплатки на его одежде казались сделанными не по нужде, а для украшения, как это делают неистовые поклонники моды в наши безбедные времена.
— Вот чистоплюй! — поражалась мать, хотя и сама никогда не была неряхой. — Ходит, со всего пылинки сдувает.
