Пожалуй, доведись мне встретить деда в любом чужом месте, а не во дворе кордона, я все равно признал бы в нем отца моего отца — так они были похожи друг на друга. Дед был тоже чистолицый и ясноглазый, хотя и отсчитывал шестой десяток, но, естественно, морщинистый и огрузневший, — шагал медленно, с нажимом на всю ступню. Его темно-русые, слегка волнистые волосы, постриженные в кружок, по привычке, свойственной мастеровым людям, были повязаны тесемкой, чтобы не лезли в глаза. Дед в самом деле был босой, а пестрядинные портки в синюю полоску, должно быть праздничные, были закатаны до колен. Ну а рукава сильно вылинявшей ситцевой рубахи, снову, очевидно, алого цвета, само собой, были завернуты выше локтей. Оголенные, мускулистые и волосатые руки деда двигались в работе не спеша, плавно, что, несомненно, свидетельствовало о его спокойном нраве.
Некоторое время я наблюдал за дедом через прясло. Потом осторожно звякнул щеколдой калитки.
— О, вот он! — почти пропел дед, выпрямляясь у телеги. — А большой-то какой! Вырос, вырос! Да-а, нашей породы… Ну подходи, внучек, подходи, али не узнал? Дед я твой. Ты же видел меня!
— Нет, не видел, — ответил я издали.
— Вот те на! Не упомнил, стало быть? Я приезжал однова к вам в Почкалку, да ты бывал с отцом у нас в Кабаньем.
— Мал еще был, — поспешил оправдать меня отец. — Что ж ты, сынок, поздоровайся с дедушкой-то.
Я равнодушно исполнил повеление отца. Ополоснув руки и обтерев их тряпицей, дед осторожно прижал меня к себе, но почему-то спиной — мой затылок коснулся его мягкой, припотевшей груди.
— Ого-о! — воскликнул дед протяжно. — Да ты мне уже по грудки! А тогда доставал только до пупка. — И он расхохотался добродушно, всласть, довольный тем, что родная порода и в потомках продолжает показывать себя с наилучшей стороны.
Отцу определенно хотелось, чтобы наша встреча была приятной и для меня, и для деда. Но я все еще дичился, и отец решил подкупить меня похвалой.
— Растет! Еще и нас обгонит! — сказал он, продолжая обмывать заднее колесо рыдвана.
— Будет тебе, Сёмушка, наводить-то красу, — сказал ему дед, легонько ероша мои волосы, густущие, светлые и в то же время жесткие, как щетина. — А с характером ты будешь, Миша! Ну и то сказать — без характера нельзя: всяк о тебя ноги вытирать будет. Сёмушка, да перестань ты, ради бога, облизывать колеса! Послезавтра опять попаду где-нибудь на солонцы.
— Ты что же, батя, и погостить не хошь?
— Некогда, Сёмушка, некогда. Весна. Повидаю вас всех — и ладно. До осени, там посвободнее будет.
— Ну, обрадовал! Вон в какую дорогу отправился, и всего-то на один денек? Да что люди подумают? Скажут, обидели.
— Пускай болтают. Не прилипнет.
Мать позвала всех обедать.
Она отнеслась к приезду Леонтия Захаровича с некоторой ревностью и обычной для нее подозрительностью. Когда же узнала, что свекор собирается уже послезавтра уезжать обратно, она и вовсе ударилась в тягостное раздумье. И для этого у нее, надо сказать, были веские причины. Дорога от Кабаньего до Гуселетова, по сибирским понятиям, не такая уж дальняя, но ведь все еще не торная, и отправляться сейчас по ней у деда не было никакой очевидной нужды. Вполне можно было подождать до той поры, когда отойдет пашня.
Подмываемая разными догадками, мать принялась исподтишка пытать свекра:
— Дорога-то, видать, еще грязная?
— Кое-где, — ответил дед. — Ну, не велика беда.
— У мерина-то даже бока опали.
— Отдохнет.
— Что ж вы, папаша, один-то?
— Мать с ребятней. Куда ей из дому?
— После пашни, может, вместе приехали бы?
— Нам с ребятней целый обоз надо.
Не успела мать еще раз заикнуться, отец остановил ее:
— Будет тебе, Фрося, вот затеяла!
Но мать не из тех, кто сдается легко. Выждав немного, она опять взялась за свое: что-то так и подмывало ее на расспросы.
— А мерин-то у вас, я гляжу, другой? Давно завели?
Дедушка замялся, но схитрить не повернулся язык:
— Это соседский.
— Соседский? — поразилась мать, несомненно почувствовав, что в этом одолжении соседа, на которое крестьяне, дорожащие своей живностью, идут весьма неохотно, и кроется какая-то тайна.
— Я его часто выручаю, — пояснил дед, явно озадаченный излишней пытливостью снохи. — Зимой возил ему кряжи из бора. А тут мой Гнедко что-то прихрамывать стал. Вот он и говорит: «Бери моего Карего, поезжай…» Дружно живем.
Объяснение деда всех удовлетворило, но только не мать. Правда, на некоторое время она примолкла, но, должно быть, лишь оттого, что совсем запуталась в своих подозрениях и догадках.
Стараясь побыстрее загладить неприятное впечатление, произведенное матерью, отец завел с дедом разговор о том, как поживается мужикам в Кабаньем.
— Да как поживается? Всяко! — Дед спокойно и широко развел руки, показывая таким жестом, что в нынешние времена жизнь слишком неустойчива и каверзна. — Ты же знаешь: у нас норовистый да шумной народишко. Чего только не натворят.
— А что случилось-то?
— Дак чо… опять, слышь, заваруха вышла.
Отец тронул рукой деда, поторопил:
— Ну!
