Однажды, когда мужчина зашел по нужде за дом и смотрел на висевшую над краем ямы пепельную луну, такую близкую, что, казалось, ее можно потрогать рукой, он неожиданно почувствовал сильный озноб. Может, простудился?.. Да нет, не похоже. У него много раз бывал озноб перед тем, как повышалась температура, но сейчас было что-то другое. Ему не казалось, что воздух колючий, не покрылся он и гусиной кожей. Дрожь ощущалась не в коже, а где-то в костях. Она расходилась кругами, как рябь на воде от брошенного камня. Тупая боль передавалась от одной кости к другой, и было не похоже, что она пройдет. Такое ощущение, будто вместе с ветром в него залетел ржавый жестяной бидон и с грохотом гуляет по телу.
Пока он стоял так, весь дрожа, и смотрел на луну, в голову пришли самые неожиданные ассоциации. На что похожа эта плоская луна? Болячка, покрытая рубцами и кое-где припудренная грубо смолотой мукой… Высохшее дешевое мыло… Или, может быть, заплесневевшая круглая алюминиевая коробка для завтраков… А ближе к центру совсем уж невероятные образы. Череп… Общая во всех странах эмблема яда… Присыпанные порошком белые кристаллы на дне бутылки для насекомых… Удивительное сходство между поверхностью луны и кристаллами, оставшимися после того, как испарится цианистый калий. Бутыль эта, наверно, все еще стоит около двери, засыпанная песком…
Сердце стало давать перебои, точно треснувший шарик пинг-понга. Какие-то жалкие ассоциации. Почему он думает все время о таких зловещих вещах? И без того в октябрьском ветре слышится горечь и отчаяние. Он проносится с воем, будто играя на дудке, сделанной из пустого стручка.
Глядя на край обрыва, чуть освещенный луной, мужчина подумал, что, может быть, испытываемое им чувство, будто внутри у него все спалено, — просто зависть. Зависть ко всему, что олицетворяет оставленное им наверху, — к улицам, трамваям, светофорам на перекрестках, рекламе на телеграфных столбах, дохлым кошкам, аптекам, где торгуют сигаретами. И так же как песок сожрал внутренности стен и столбов дома, зависть изъела его собственные внутренности и превратила его в пустую кастрюлю, оставленную на горящей печке. Кастрюля все больше раскаляется. Жар становится нестерпимым, вот-вот она расплавится. И раньше чем говорить о надежде, нужно подумать, как преодолеть это мгновение и стоит ли его преодолевать.
Хочется более легкого воздуха! Хочется хотя бы чистого воздуха, не смешанного с тем, который я вдыхаю! Если бы можно было раз в день хоть по полчаса смотреть на море, взобравшись на обрыв, как бы это было прекрасно! Ну это-то уж могли бы разрешить. Деревня стережет его слишком строго. Желание его совершенно естественно, тем более что он так добросовестно работал эти последние три месяца. Даже заключенному разрешают прогулки…
— Это невыносимо! Жить так круглый год, уткнувшись носом в песок. Это значит быть заживо законсервированным. Неужели мне не разрешат хоть изредка гулять около ямы?
Но женщина, не находя ответа, молчала. У нее было такое выражение лица, точно она не знала, что делать с ребенком, который капризничает, потеряв конфетку.
— Пусть попробуют сказать, что нельзя! — Мужчина разозлился. Он снова заговорил об этой ненавистной веревочной лестнице, вызывающей такие горестные воспоминания. — Когда я в тот день бежал, то видел их собственными глазами… И в нашем ряду есть несколько домов, к которым спущены лестницы!
— Да, но… — Она говорила робко, точно оправдываясь. — Большинство из них какое уж поколение живет в этих домах.
— А на нас они, что ж, не надеются, что ли?!
Женщина покорно опустила голову, словно собака, готовая ко всему. Если бы мужчина пил у нее на глазах цианистый калий, она бы, наверно, так же покорно молчала.
— Ладно, попробую сам договориться с этими подлецами!
Правда, в глубине души он не питал особых надежд, что переговоры будут успешными. Он уже привык к разочарованиям. Поэтому, когда все тот же старик пришел со вторыми переносчиками песка и принес ответ, он даже немного растерялся.
Но растерянность не шла ни в какое сравнение с тем, что он испытал, уразумев смысл ответа.
— Ну ладно… — Старик говорил медленно, запинаясь, будто перебирая в уме старые бумаги. — Это, ну, в общем, чтобы совсем уж нельзя было договориться, — такого нет… Я, к примеру, конечно, но если вы двое выйдете из дома и перед нами, перед всеми… будете это делать, а мы смотреть… Ну, а то, что вы просите, это правильно, это можно будет сделать, ладно…
— А что мы должны делать?
— Ну, это… как его, самец и самка что? Спариваются… Вот так.
Переносчики песка дико захохотали. Мужчина замер, будто ему стиснули горло. Он с трудом начал соображать, о чем идет речь. Начал понимать, что он понимает. И когда понял, то предложение не показалось ему таким уж чудовищным.
