В сборник вошли произведения писателей социалистических стран. Д. Пеев из Болгарии рассказывает о разоблачении группы контрабандистов. Повесть Б. Мага посвящена многолетнему расследованию убийства венгерской патриотки в годы войны. Польская писательница Б. Навроцкая исследует вопрос о том, каким несправедливым может оказаться приговор, вынесенный человеком, а не государственными органами, хотя бы человек и действовал на основании кажущихся неопровержимыми улик. Румын Дж. Тимку повествует о раскрытии преступления, совершенного как будто бы без причин, причем и подозревать в нем некого. Й. Несвадба обратился к истории чешского рабочего движения.
Авторизованный перевод с болгарского
Димитър Пеев. Седмата чаша. Държавно военно издателство, София, 1972.
Как и следовало ожидать, первым приехал Жилков. Из окна дачи Георгию Даракчиеву было хорошо видно, как подкатил к воротам новенький «таунус». Жилков вылез, сдул несуществующую пылинку со стекла, нажал на крыло, пробуя упругость амортизаторов...
Конечно, гостей встречают у ворот, однако владелец особняка лишь спустился на первый этаж в просторную прихожую, где и дождался гостя.
Жилков выдавил из себя раболепную улыбку:
— Добрый день, хозяин. Как поживаете?
Однако Георгий не стал торопиться с ответом, критически разглядывая гостя, как это он делал всегда. Возраст — около тридцати. Рост выше среднего, в плечах косая сажень. Дамян Жилков был похож на борца или боксера, правда, в последнее время он начал заметно полнеть. Шикарный костюм с блестками выглядел на Жилкове до странности несуразно. «Для выработки хорошего вкуса нужны минимум два поколения», — подумал Даракчиев и наконец соблаговолил кивнуть гостю.
— Вы правильно сориентировались, приехав первым, — произнес он холодно и, как обычно, на «вы»: нет, он, Даракчиев, неровня этому болвану с подозрительно низким лбом, чтобы изъясняться с ним на «ты». — Садитесь, я должен сказать вам кое-что.
Уловив в тоне металлические нотки, Жилков заметно подобрался.
— Удалось ли встретиться с Вернером Шомбергом?
— Удалось, удалось, — заискивающе ответил гость. — Встретился. И все уладил. Вот, пожалуйста, получите деньги.
Он вытащил из кармана толстую пачку банкнотов, и Даракчиев небрежно сунул деньги в ящик старинного буфета. Задвинув ящик, он повернул ключ и положил его в карман. Гость зорко следил за всеми движениями хозяина.
— Даже не пересчитали?
Хозяин усмехнулся.
— Какой смысл, Жилков. Конечно, вы мошенник, но вряд ли посмеете обсчитать меня хотя бы на стотинку. А теперь я должен вам сказать, что на сей раз своего вознаграждения вы не получите.
— Но почему? — воскликнул Жилков. — Я сделал все как надо!
— Взгляните на снимок, — хозяин протянул ему фото. — Ну, что вы теперь запоете?
«Вот сволочь, накрыл-таки меня, — подумал Жилков со смешанным чувством злости и восхищения, — послал кого-то из своих по следу. Помнится, мимо прошмыгнул какой-то драндулет, но кто мог подумать...»
— Да, это мы с Шомбергом как раз меняем колесо на его машине.
— Вы не выполнили мой приказ, Жилков! Я вам приказал ехать к Шомбергу на старой колымаге вашего зятя. А вы понеслись на чем? — Он ткнул пальцем в сторону фотографии. — На вашем новеньком «таунусе». А ведь накличете на нас беду, да еще какую!
Гость виновато опустил глаза.
— Извините, не сдержался...
— Эта промашка в триста левов плюс сто долларов. И предупреждаю заранее: в другой раз за такие штучки вам не поздоровится... Впрочем... — тут он задумался, как бы колеблясь. — Впрочем, у вас еще есть шанс заполучить провороненные левы и доллары...
— Да я в лепешку разобьюсь! — рявкнул Жилков.
— Спокойно! Речь идет об одной услуге лично для меня. Суть услуги в том, что сегодня вечером вы должны всерьез заняться Бебой.
— Кем? Бебой? — изумился гость. — Но ведь вы... сами... с нею...
— Ничто не вечно под луной, Жилков. И нынче вечером я хотел бы...
— Покажете ей от ворот поворот?
— Я не выражаюсь столь вульгарно, но в общих чертах все обстоит именно так. Короче: когда я как бы случайно войду в спальню, я должен застать Бебу в ваших объятиях. Это поможет мне впоследствии отделаться от ее бесконечных укоров.
Дамян Жилков погрузился в размышления. На грубом его лице нельзя было прочесть ничего, кроме растерянности.
