Куросима услышал за спиной перестук каблучков, и, когда они затихли рядом, катер уже далеко отошел от устья, взял курс на юг и стал похож на игрушечный кораблик. Игрушечный кораблик ловко лавировал между острыми выступами различных сооружений, словно зубы крокодила вклинивавшимися в бухту.
— Не успела… — растерянно проговорила Фусако.
— Да, опоздали, — не без упрека отозвался Куросима.
— Куросима-сан, вы, наверное, думаете, что я все время вам лгала? Мне действительно пришлось некоторое время вас обманывать. Но кое-что все-таки правда.
— Вы о чем? — спросил Куросима, глядя вслед катеру.
— Ну, например, — почему-то обиженно отвечала Фусако, — студентка фармацевтического института, которая три года назад проживала в тех меблированных комнатах, была я… И в том, что я говорила об этом странном человеке, которого сейчас увозит катер, тоже была доля правды… Я утверждала, что это якобы мой старший брат, которого я считала погибшим на фронте. У меня, действительно, был старший брат. Он был камикадзе[16] и погиб на Филиппинах.
— Об этом странном человеке?.. — медленно повторил Куросима.
Куросима и Фусако снова устремили взгляд на катер, ставший уже едва различимой черной точкой. Вот исчезла и точка, и осталась лишь сверкающая морская гладь.
I. Дворецкий и профессор.
II. Гости.
III. Отец и сын.
IV. Чай на шесть персон.
V. Роберт запутался.
VI. Гости в буфетной.
VII. Рождественский обед.
VIII. Последний тост.
IX. Цианистый калий.
X. Д-р Ботвинк за завтраком.
XI. Джон Уайлкс и Вильям Питт.
XII. Спальня и библиотека.
XIII. Новый лорд Уорбек.
XIV. Последствия оттепели.
XV. Д-р Ботвинк ошибается.
XVI. Чайник.
XVII. «Наговорили…».
XVIII. Чисто английское убийство.
Уорбек-холл слывет самым древним жилым зданием в Маркшире. Помещение фамильного архива в северо-восточном крыле, вероятно, самая древняя его часть и, уж во всяком случае, самая холодная. Д-р Венцеслав Ботвинк, д-р философии Гейдельбергского университета, почетный д-р литературы Оксфордского, внештатный профессор новейшей истории в Пражском университете, член-корреспондент полудюжины научных обществ от Лейдена до Чикаго, сидел, склонившись над грудой выцветших рукописей, время от времени прерывая чтение, чтобы угловатым иностранным почерком выписать из них несколько строк, и чувствовал, как холод пронизывает его до костей. Он привык к холоду. Холодно было в его студенческом обиталище в Гейдельберге, еще холоднее в Праге в зиму 1917 года, а холодней всего в концентрационном лагере в «третьем рейхе». Профессор сознавал, что зябнет, но пока закоченевшие пальцы могли еще держать перо, он не позволял холоду нарушать свою обычную сосредоточенность. Холод для него был не больше чем утомительной обстановкой работы. Что ему действительно мешало и что раздражало его, это варварский почерк третьего виконта Уорбека, которым тот испещрял интимные письма, написанные ему лордом Бьютом в первые три года царствования Георга Третьего. Ох уж эти маргиналии![17] Эти корявые, недописанные вставки между строчками! У д-ра Ботвинка зрела личная обида на этого аристократа восемнадцатого века. Человек, который являлся адресатом таких важных сообщений, а следовательно, и хранителем государственных тайн такой неизмеримой ценности для последующих поколений, должен был бы, кажется, иметь достаточно чувства ответственности перед потомством, чтоб сохранить все это в неприкосновенности, а он предпочел драгоценнейшие сообщения излагать неразборчивыми каракулями — вот что было несносно! Всецело по вине третьего виконта Уорбека исследование документов рода Уорбеков заняло вдвое больше времени, чем он предполагал. А для стареющего ученого, здоровье которого уже не прежнее, время так дорого! На совести виконта останется, если работа, которой предстояло показать, как эволюционировала английская конституция в период 1750-1784 годов, будет не закончена из-за смерти ее автора. Бессильно негодуя, д-р Ботвинк смотрел на лежащие перед ним загадочные каракули и через пропасть двух столетий вполголоса ругал виконта Уорбека и клял его плохо очиненное гусиное перо.
Раздался деликатный стук в дверь, и, не ожидая ответа, вошел слуга. Это был коренастый пожилой человек с бесстрастным лицом и выражением готовности, столь частым у дворецких из хорошего дома.
— Я принес вам чай, сэр, — сказал он, поставив поднос на круглый стол.
— Спасибо, Бриггс, — ответил д-р Ботвинк. — Очень любезно с вашей стороны, но, право, не стоило беспокоиться.
— Никакого беспокойства, сэр. Я сам пью чай в эти часы, а мне из буфетной — сюда рукой подать: один пролет.
