Одновременно ударили четыре автомата.
Взвод, уходивший на юг, тревожно вслушивался в звуки перестрелки.
После длинной очереди Смолина один из немцев зашатался и упал. Тогда второй, не целясь, выстрелил по лейтенанту и, резко повернувшись, ударил в Намоконова. Эвенк повалился в снег и затих. Но прежде, чем он коснулся земли, согнулся в три погибели второй немец, задетый огнем Смолина.
Лейтенант кинулся к старшине.
— Я — живой, — успокоил его Намоконов, поднимаясь со снега. — Иди за взводом. Возьму Филиппа.
Еще некоторое время отходили перекатами: пока одни передвигались, другие прикрывали их огнем. Но вскоре все стихло: немцы отстали или побоялись углубляться в лес.
Шли теперь совсем медленно. Смолин брел вслед за Иваном, тащившим на лыжах тело Тернового.
Как-то, обернувшись, старшина увидел, что лейтенант стоит, широко расставив ноги и опустив голову. Решив, что взводный прислушивается к звукам за спиной, Намоконов усмехнулся.
— Немцы не пойдут за нами. Побоятся ночи, однако.
Смолин ничего не ответил.
— Что с тобой? — забеспокоился старшина.
— Ничего, Иван… Ничего… Пошли.
В полночь приблизились к линии фронта. Связные передали приказ командира: всем зарыться в снег. К исходу темноты по соседнему участку ударят русские пушки, чтоб отвлечь внимание немцев. Сигнальщик в окопах стрелков выстрелит двумя красными ракетами, ориентируя разведку на свои позиции. И тогда взвод начнет одолевать самую тяжелую тысячу метров. Тысячу метров к себе, к жизни, к новым боям и надеждам. Тысячу метров по заснеженному болоту и Ловати.
И вот люди лежат в сугробах, и время тащится с поразительной ленью, и пот, кажется, примерзает к спине.
— Ех, якбы пич на кони, а я на ний, — добрый козак був бы! — бормочет Бядуля, околевая от холода.
Смолин хрипло шепчет Намоконову:
— Накинь что-нибудь на немца, Иван. Неровен час — замерзнет до смерти. Глупо.
Укрыть посиневшего Дауса нечем, и Намоконов снимает шинель с мертвого Филиппа: «Прости, товарищ, больше она тебе не нужна…»
Господи, какой собачий холодина! Нет, это нельзя вытерпеть, это выше человеческих сил! Но это надо вытерпеть, будьте вы все прокляты — Гитлер, Муссолини, Франко!
Смолину кажется, что последнее тепло уходит из тела, и он все чаще роняет голову на снег.
В пяти километрах отсюда, там, где взвод пересекал озерцо, уходя в рейд, начинают рваться снаряды. Смолин поднимает голову, прислушивается и весь радостно напрягается.
Разрывы сливаются в гул, он бьет, бьет в барабанные перепонки бойцов: «Наши! Наши! Наши!»
И в туже минуту над русской передовой взлетают две красные ракеты.
— Пошли! — командует Смолин.
И лыжники один за другим выволакивают себя из снежных ям, неловко скользят к реке.
Они бредут, волоча за собой санки с убитыми и ранеными, волокуши с документами, оружием и полумертвым от холода Даусом, и шалый ветер тычется людям в задубевшие лица.
Они бредут, и Намоконов не может понять, — снег это скрипит под ногами, или, может, хрустят зубы у взводного? Или промокшие и застывшие полы халатов трещат в ночи? Кто знает? Да и не время думать об этом теперь, когда нервы натянуты и пальцы, в которых зажато оружие, побелели от напряжения.
Каждый сугроб может грозить смертью. Каждая тень может оказаться врагом и полоснуть в лицо автоматной очередью.
Пот заливает Смолину глаза, течет по груди.
«Странно, почему такой горячий пот, почему болит грудь? — вяло соображает взводный. — Ах, да, я, кажется, ранен… Ну, ничего… как-нибудь…»
Варакушкин перекинул руку командира себе на шею, шепчет сухим ртом:
— Немного… Еще немного… Потерпите, очень прошу… Вот мы и дома.
Смолин идет, деревянно переставляя ноги, и вдруг видит, что он уже не двигается, а стоит, и перед ним тоже стоят два человека. Один высокий, стройный, с красивым интеллигентным лицом. Второй — могучий, голубоглазый, весь олицетворение мужества и силы.
— Товарищ командующий армией… — вытягивается Смолин перед Морозовым.
— Не надо, потом… — перебивает генерал.
— Смолин, мужик дорогой, дай я тебя расцелую!
Это — Миссан, тут не ошибешься.
Смолин говорит: «Отогрейте немца… помрет, сукин сын…», — и валится на руки командира дивизии.
— Водки! — приказывает полковник.
Адъютант, суетясь, отстегивает от ремня флягу и льет спирт в рот взводному.
Смолин открывает глаза.
— Ранен? — волнуется Морозов.
— Да.
Внезапно Смолин спрашивает Миссана:
— Сколько теперь на дворе?
— Что «сколько», Саша?
— Сколько теперь градусов, Иван Ильич?
— Тридцать девять ниже нуля, — подсказывает адъютант.
— Тридцать девять… — усмехается Смолин и поворачивается к Морозову. — А ведь жарко! Немцу, я говорю, жарко, товарищ генерал-лейтенант!
Стучит, считая стыки, состав; свирепо свистит на станционных стрелках паровоз, — и несутся, несутся, несутся в серый рассвет, в неизвестную даль солдатские красные вагоны.
Горкин свешивается с верхних нар, подмигивает Смолину и вдохновенно врет:
— Бомба там, говорят, с огромную избу, а есть и больше…
— Где это «там»? — не открывая глаз, спрашивает Намоконов, прислушиваясь к сонному поскрипыванию колес.
