– Ну извини, дядя Петя, – промямлил Мишка.
– Так ведь из твоих извинений шубу не сошьёшь, – дядя Петя выжидающе посмотрел на него: не возместит ли Мишка его убыток.
Но Мишка пожал плечами и отвернулся.
– Ладно, не велика потеря два рубля, – смягчился Фомичёв, – я тоже виноват. Если б вчера не прогулял, ничего б не было. Пережрал, понимаешь, на свадьбе, – болел!
И он тяжко вздохнул:
– А наряды писать, Мишка, не так-то просто. Но ничего, я тебя научу.
Пришёл заведующий:
– Ну вы это… Пойдёмте в нормировку.
В нормировке сидел главный инженер.
– Михаил Васильевич, – сказал заведующий, – нехорошо вчера получилось. Парнишка старался. Работу-то важную сделал. А мы, получается, обманули его.
– Согласен, Фёдорович. По закону, надо расценку исправлять… Тогда получится несправедливо…
– Да кто её смотреть будет эту расценку? Кто в них понимает? Давай я ему в табеле четыре дня по десять часов поставлю, а наряд выпишем отдельный и пометим: сделано в нерабочее время.
– Старый ты мошенник, Фёдорович! Давай подпишу.
– Вот и решили. Ну идите, идите, работайте.
– Фёдорович, ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Когда у нас будет и по закону, и по справедливости?
– А чёрт его знает! – ответил повеселевший заведующий.
Глава 3. Мать и батя
Через неделю директор объявил отсевную4: пятницу, субботу. Ну а воскресенье – законный выходной. Три свободных дня!
Мишка пошёл пораньше за коровами и по пути зашёл к бате. Батя жил один – так и не женился после развода, а батина мать Акулина Матвеевна, Мишкина бабушка, умерла прошлой зимой.
В доме у бати грязища, как в хлеву; под кроватью и просто на полу горы пустых бутылок, на кухонном столе пачка папирос, окурок, дюжина яиц – как из гнезда вынул в помёте, так и выложил на скатерть; между яйцами полбулки хлеба и бутылка краснухи. Сам батя какой-то чёрный, словно обугленный, волосы редкие, пегие.
– Здорово, Мишка! Слышал, что приехал. Хотел к тебе на работу зайти, да как-то не получилось. А ты вот сам решил навестить отца. Хвалю… Да… Ну а мать как?
– Нормально.
– Без меня-то она по рукам пошла, – сказал батя злорадно.
Мишка глянул на него зверем и произнёс твёрдо, с расстановкой:
– Она не пошла по рукам!
– Пошла, пошла! Не видел ты, как она без тебя кобелей водила! Я-то был прав: она всегда была …! А я, Мишка, хорошо живу! Отработал своё, бутылочку красненькой взял, сейчас
Отец переложил яйца в кастрюльку с закипевшей водой, сел за стол. Сквозь рубашку кости видны. Маленький, худенький – хоть плачь! Таков ли он был пятнадцать лет назад!
А как всё начиналось! Какая роскошная счастливая жизнь открывалась перед ними. Мишка вспомнил, как они втроём ходили в поле смотреть цветы кукушкины слёзки. Даже название у цветов необыкновенное – сказочное. Он представлял себе несчастную кукушку, которая пролила где-то свои слёзки, и из них выросли цветы.
Ему было четыре года. Отец с матерью держали его за руки – отец молодой, высокий, в светлой рубашке с закатанными рукавами, волна тёмно-русых волос спадает на лоб; мать в синем платье, в таком же синем, как небо и как её глаза, а волосы горят на солнце, или само солнце запуталось в них.
Он не помнил, нашли они кукушкины слёзки или не нашли, может и нет их вообще, кукушкиных слёзок, но он помнил, какая зелёная была трава, какие яркие цветы, какой ласковый, душистый воздух обнимал их, и как они втроём были счастливы.
Но батя не сумел быть счастливым. Испугался, не поверил в своё счастье. Убедил себя, что такая женщина, как Нина, не может любить его одного. И стал ревновать.
Батины крики: «Где была, …?!» стали самыми сильными впечатлениями его детства. И долго сидел в неокрепшей Мишкиной душе сосущий, выматывающий душу страх ожидания скандалов. Когда Мишка перешёл во второй класс, родители разошлись, и детство его на этом закончилось. Мать говорила:
– Буду под забором подыхать, а от него корки хлеба не возьму!
И Мишка долго-долго ненавидел батю всей своей детской душой. Но постепенно ненависть прошла. Её сгладило время, как сглаживают взрытую распутицей дорогу горячее солнце, колёса машин и подошвы прохожих. Она не прошла, но какое-то неясное, неосознанное им вполне ощущение стало её уменьшать, размывать. Это было не понимание ещё, а предчувствие нового взгляда на жизнь, которую невозможно прожить, не будучи ни перед кем виноватым.
– А я, батя, шёл и думал: вот скажешь ты про мать плохое слово, я тебе морду набью.
– Почему же не бьёшь? Расхотелось? Или пожалел?
– Да нет! Вижу, что жизнь тебе уже набила её – морду-то.
– Брешешь, Мишка! Бить отца непросто, не всякий сможет. Чтобы переступить, в душе сила нужна, а её в тебе нет. Может это и хорошо, что нет, а может плохо – я не знаю. У меня никогда не было желания побить отца, может потому что с девяти лет не было его у меня… Давай-ка мы с тобой лучше выпьем. Вот и яйца сварились. Давай налью красненькой?
– Нет уж. Пить не буду никогда!
– Не зарекайся! Эх, Мишка! Жизни ты не знаешь, не пробовал её настоящую, а она горькая на вкус, противная!
