Писарек еще раз задумчиво поглядел на Ванятку. Опричник, проводивший допросы каждый день и зарабатывающий этим себе на жизнь, как в смысле «поесть», так и в смысле «уцелеть», конечно же, прекрасно разбирался в людях. Естественно, он понимал, что допрашиваемый им пограничник — никакой не предатель и говорит чистую правду, но это совсем не волновало опричника. Писарек и иже с ним служили не Руси, на которую им было наплевать, а тем, кто давал им возможность сытно жрать, сладко спать и вволю издеваться над людьми, то есть Малюте и царю Ивану Грозному. Хозяева дали команду всех, кто будет говорить о крымском набеге, объявлять предателями и пытать до смерти, вот Писарек и пытал. А будет набег или не будет — опричнику было совершенно все равно. Сколько их было, этих набегов-то! И еще ни один царь и ни один человек из царской свиты, каковую и составляли в данное время опричники, не пострадал. Русь большая, уйдет государь с верными людьми, включая, конечно же, Малюту и его, Писарька, хоть на Белоозеро, и никакие крымцы лично им не страшны. Так и замучил бы Писарек Ванятку, старательно выполняя указания своих достойных повелителей, но тот упомянул о поморских дружинниках и их роли во всем этом деле, то есть фактически — о предательском сговоре с поляками или ливонцами, да хоть и самим турецким султаном — сие не суть важно. Поднаторевший в допросах Писарек видел, что этот мальчишка, пылкий и прямодушный, будет под любой пыткой настаивать на своей правоте. Его в качестве улики, свидетельствующей об измене поморов, можно будет предъявить кому угодно, даже самому государю, который провел подноготных допросов никак не меньше, чем сам Писарек, и мог, когда желал, отличить оговоры и наветы, выбитые под пыткой, от правдивых показаний. Но все же следовало кое-что уточнить и немедленно доложить Малюте новую информацию об этих самых поморах.
— Так ты говоришь, тебе об этом якобы разведчике рассказал поморский дружинник? — задумчиво, уже другим, почти дружеским тоном обратился Писарек к пограничнику.
— Ага! — Ванятка кивнул с готовностью, обрадованный переменой тона допроса.
— И чьей же дружины будет сей помор?
— Боярина Ропши, — не задумываясь, ответил Ванятка и, решив, что все недоразумения наконец разрешились, добавил: — Ты бы, чем лаяться и изменой корить, спросил бы по-человечески, так я бы сразу все и рассказал! Так что развяжи-ка меня побыстрее да отправь к самому государю, чтобы я ему самолично, как устав пограничной службы предписывает, передал важнейшую весть. А то переврете все опять, и государь вам не поверит.
— Прямо сейчас и поскачешь, — с готовностью откликнулся Писарек и повернулся к палачу: — Всыпь-ка ему кнутом, чтобы всей шкурой прочувствовал, куда попал и с кем разговаривает. А я пока до хозяина пройдусь. Да бей-то вполсилы и морду пока не трогай. Он нам покуда живой нужен, и чтобы языком ворочать мог, слова правильные внятно произносить.
И, не слушая возмущенные протесты Ванятки, Писарек поспешно вышел из подземелья и направился привычным путем в палаты к Малюте Скуратову.
Английских купцов в Москве было не так уж много: всего семеро, не считая слуг и приказчиков. Но были они людьми, во-первых, достаточно богатыми, чтобы затеять рисковое дело по торговле с далекой и малодоступной страной, а во-вторых, решительными и солидными. Не желая жить по чужим дворам, они принялись строить возле самого Кремля свой торговый дом, причем каменный. А перед этим соорудили на скорую руку в пригороде деревянные хоромы, не очень вычурные, зато просторные, чтобы можно было в них и дела делать, и нужных людей привечать.
Сейчас сей временный английский торговый двор почтил визитом высокий гость, вернее — гостья. Стоявший у ворот привратник — истинный британец, рыжий, гордый и невозмутимый, служивший несколько лет в замке у родовитого лорда, смотрел свысока скучающим взором на унылую грязную московскую улочку и считал дни, оставшиеся до возвращения в цивилизованную Англию. Внезапно челюсть британца отвалилась, он затряс головой и протер глаза, но видение, появившееся из-за угла на этой самой улице, не исчезло. К воротам приближалась красивой плавной рысью истинная английская леди, сидящая на чистокровном вороном скакуне. Привратник готов был в этом поклясться чем угодно, уж он-то с первого взгляда отличил бы истинную леди от тысячи расфуфыренных подражательниц. С ней была какая-то свита, но привратник застывшим взором смотрел лишь на эту невесть откуда явившуюся красавицу и не замечал никого вокруг.
— Эй, любезный, — на чистейшем английском языке обратилась к привратнику аристократка. — Доложи-ка почтенным купцам, что их желает видеть соотечественница, леди Джоана Шелтон.
