Лоджудис ограничился тем, что разыграл пантомиму несогласия – наклон головы, вскинутые брови, – чтобы не выводить судью из себя. Однако же на теневом суде общественного мнения он, вероятно, заработал очко. Завтра же в газетах, на ток-шоу на радио и интернет-форумах, где обмусоливали это дело, будут обсуждать, действительно ли Джейкоб Барбер пытался вести нечестную игру. В любом случае в намерения Лоджудиса никогда не входило кому бы то ни было нравиться.
– Дело передается на рассмотрение судье Френчу, – приговорила Дурдес Ривера и протянула досье делопроизводителю. – Суд удаляется на десять минут.
Она бросила недовольный взгляд на оператора и журналистов в конце зала и – если мне это не почудилось – на Лоджудиса.
Залог был внесен без проволочек, и Джейкоба передали нам с Лори. На выходе из здания суда нам пришлось пробиваться сквозь строй репортеров, которых с тех пор, как мы приехали, стало еще больше. Вдобавок ко всему они еще и стали агрессивнее: на Торндайк-стрит даже попытались остановить нас, перегородив дорогу. Кто-то – возможно, один из журналистов, хотя никто точно этого не видел, – толкнул Джейкоба в грудь, отчего тот отлетел на несколько шагов назад. Видимо, репортер пытался добиться от него какой-то реакции. Джейкоб не отреагировал никак. На его непроницаемом лице не дрогнул ни один мускул. Даже самые вежливые из них пытались остановить нас не мытьем, так катаньем: они спрашивали, можем ли мы рассказать, что произошло в зале суда, как будто не знали этого. Как будто не видели все заседание в прямой видеотрансляции и не получали сообщений от своих коллег.
К тому моменту, как мы завернули за угол и подъехали к нашему дому, все были выжаты как лимон. Самой измочаленной выглядела Лори. Волосы ее от влажности начали виться мелким бесом. Лицо казалось измученным. С того момента, как разразилась катастрофа, она неуклонно теряла в весе, и ее миловидное личико в форме сердца осунулось и похудело. В тот момент, когда я сворачивал на дорожку, ведущую к нашему дому, Лори вдруг ахнула:
– О господи! – и зажала рот ладонью.
На фронтоне нашего дома, выведенная жирным черным маркером, отчетливо виднелась огромная надпись.
Буквы были большими, ровными и писались явно не в спешке. Стены нашего дома облицованы светло-коричневым сайдингом, и с краю каждой дощечки черная линия прерывалась, прежде чем продолжиться в начале следующей. Если не считать этого, надпись была выведена аккуратно, посреди бела дня, пока мы отсутствовали. Когда мы с утра уезжали, граффити на стене не было, в этом я совершенно уверен.
Я оглядел улицу. На тротуарах – ни души. Чуть дальше по улице у обочины был припаркован фургон озеленительной бригады. Невидимые, они громко жужжали где-то своими газонокосилками и гудели пылесосами для уборки листьев. Не было видно ни соседей, ни кого-либо еще. Лишь аккуратные зеленые лужайки, цветущие розовые и фиолетовые азалии да вереница старых кленов, тянущаяся вдоль всего квартала и дающая густую тень.
Лори выскочила из машины и бросилась в дом, оставив нас с Джейкобом безмолвно таращиться на надпись.
– Джейк, не бери эту мерзость в голову. Они просто пытаются тебя запугать.
– Знаю.
– Это всего лишь один идиот. Это дело рук одного-единственного идиота. Не все такие. Люди про тебя так не думают.
– Именно так они и думают.
– Не все.
– Разумеется, все. Ничего страшного, пап. Мне наплевать.
Я обернулся, чтобы посмотреть на Джейкоба на заднем сиденье:
– В самом деле? Тебя это не задевает?
– Нет.
Он сидел, скрестив руки на груди: глаза сощурены, губы сжаты.
– Если бы тебя это задевало, ты бы сказал мне?
– Наверное.
– Потому что нет ничего зазорного в том, чтобы испытывать… боль. Ты это знаешь?
Он пренебрежительно нахмурился и покачал головой, ни дать ни взять император, отказывающийся даровать прощение. «Они не могут сделать мне больно».
– Ну, скажи мне. Что ты чувствуешь в глубине души, Джейк, прямо сейчас, в эту самую минуту?
– Ничего.
– Ничего? Быть такого не может.
– Ты же сам сказал, что это всего лишь один-единственный придурок. Один идиот, не суть важно. Ну, то есть ты же не думаешь, что ребята никогда ничего плохого мне не говорили? Что, по-твоему, делается в школе? Это, – сын мотнул подбородком в сторону граффити на стене, – всего лишь другой вариант.
