Защита от дурака полностью

Светило понурилось, и я понял, что мне здесь не жить. Блохе неловко на лысом месте.

С предверхней ветки, (а я сижу на неохватной груше в конце огорода) я каждые сумерки на этом насесте — мне как на ладони и грязная бечевка дороги, которой дальняя роща привязана к ближней, и навсегда парующие зелено-бурые поля, горбыли и овражки на месте беспамятно давно заброшенного ракетного колодца, в завалах которого так хорошо играется в припланечивание на целинном участке галактики. За спиной все прежнее, намозолившее: крупно четыре дома с прочными сараями и длиннющими огородами, поодаль красностенный домик — будто отпрыгнул от других, а на прохудившейся крыше лежит корыто брюхом кверху — это Примечание ссорится с дождем.

Тихо, как после смерти.

Хутор на ходу спит с открытыми окнами. Бабушка и другие старушки доят коров. Мой дедушка заперся и, задернув занавески, таясь от детворы, смотрит дальнозор. Дед Плешка крадется, как мышкующий кот, к окошку бани, где балуется парком Фашка, — я и сам хотел было приладиться, да он поблизости так и шмыгал. Ребятня, небось, удит рыбу с Примечанием. А я вот — один. Только Лохматый скулит подо мной.

Нет, мне здесь не жить. Уеду. Мне уже шестнадцать ступеней. Я родился на 194 ступени после Духовной Революции — я несомненно, безвозвратно, безызъянно умен, я роскошно, немыслимо умен, как царственно умны все жители планеты со дня Духовной Революции. Тем временем, до ближайшего хутора от рассвета до заката на телеге. Здесь бабы — рожают. И я, инкубаторский, должен сносить это варварство…

…Это я вспоминаю.

Но в те времена я был совсем другой, я не мог видеть мир так и таким. Поэтому в тот вечер все было именно так… и совсем, совсем не так. Лишь память, как пастух стадо, сгоняет мою разрозненную во времени личность, постоянно живущую исключительно сегодня, сейчас, в некое единство, и я предстаю противоречивым целым — от младенчества до ухода в никуда. По сути дела, я всегда был и есть один и тот же, только на разных берегах. Это-то и горько. Не обстоятельства меняются — мы преображаемся. Жизнь стоит, а мы — течём. Обстоятельства всегда неблагоприятные — даже в самые благополучные эпохи.

Оглядываясь на жизнь: перешел не поле, а засеку — нарочно непроходимую чащобу.