Вот здесь-то, высокий трибунал, во мне стало просыпаться подозрение. По времени это как раз совпало с тем моментом, когда Марион, моя жена, снова вышла на работу в приемную подслеповатого младшего шефа с лоснящейся кожей, а младенец был полностью передоверен заботам моей матери. Я говорю подозрение, но скоро оно перешло в догадку, затем в горькую уверенность, в мучительный, все отравляющий гнев, просыпавшийся при одном виде ребенка, орущего и не прибавляющего в весе, несмотря на "Порошковое молоко для новорожденных" и "Цитрусовое молоко Дюделера", а может быть, именно из-за них. Это была рискованная, убийственная мысль, все последствия которой я еще не решался для себя осознать. Итак, ребенок прибавлял в весе плохо, значит, продукты Дюделера отнюдь не "воспроизводят в точности состав материнского молока", как то было написано на банках и пакетах; кто сосал материнское молоко, выглядел иначе - как я, например, веселый и круглощекий,, на своем знаменитом фото. Следовательно, дюделеровская реклама лгала, и моя фотография тоже лгала, ее употребили во зло, ее осквернили наряду с тем святым, что питало меня в пору моего младенчества и было самым теплым, самым дорогим моим воспоминанием; добрая, щедрая грудь моей матери была осквернена и употреблена во зло.
