В Алеше ощутимо билась унаследованная от матери артистическая жилка, и он охотно брался за организацию комсомольских вечеров. К тому же он был замечательным танцором. Но, подчиняясь ритму танца, Алеша никогда не задумывался над тем, какую власть имеет над ним музыка. Не помышлял он о музыке и тогда, когда райкомам Зейского района был отдан под клуб пустующий дом бывшего начальника Управления Водных путей, сбежавшего, по примеру многих, за границу, пока в сарае не обнаружили новехонький рояль.
— Ну к чему вам рояль? — досадливо поморщился председатель облпрофсовета Трофимов, когда ему сказали, что рояль желательно оставить при клубе. — Назовите мне хоть одного из вас, кто смог бы сыграть «чижика-пыжика» на этой мудреной штуке.
— Будет рояль, найдутся и музыканты, — упрямо твердил Алеша.
— В два счета испортите инструмент, а вещь дорогая!
— За сохранность я головой ручаюсь.
— Нужна мне твоя голова, если ты ее так запросто под обух подводишь!
От Трофимова Алеша метнулся к секретарю райкома партии Бородкину. Саня обласкал его лучистым взглядом:
— В облкоме велено все эти «струменты» брать на учет и чтобы без разрешения ни-ни… понимаешь? Вот Трофимов и струсил. Так в рогоже, говоришь, и стоял?
— Ага. Мы рояль из рогожи вынули, обдули, в дом занесли, привыкли, а теперь отдай дяде…
— Привыкнуть, положим, вы еще не успели. Ну и как, не попортился без надзора?
— Да как будто нет. Клавиши звучат…
— Как? Как, повтори? — залился неудержимым хохотом Саня. — Звучат, говоришь? Звучат… — Насмеявшись вволю, он сказал: — Нужно все-таки взглянуть, из-за чего копья ломать придется. Может, эта «фисгармония» так звучит, что уши вянут. Я в этом деле чуточку смыслю, и слон мне вроде на ухо не наступал.
— Вот видишь, такого красавца — и упустить! — волнуясь и трепеща, подвел его к роялю Алеша.
— Да это же «Беккер». Превосходный «Беккер!» — Саня присел к инструменту, поднял крышку: — А ну, друже… — пальцы скользнули по клавиатуре, брызнули каскадом незнакомые Алеше, нежные и пленительные звуки.
— Что это, Сань? — спросил он.
— Вспомнилось вот, — поднял Бородкин задумчивое, побледневшее лицо. — Девушка одна играла во Владивостоке. Это, братец, Чайковский. — И вскочил на ноги: — Рояль у вас останется. А ну, ходу в облком!
Пройдя один квартал, чтобы сократить путь, они вошли во двор ремесленного училища и оттуда через брешь в заборе проникли на территорию женского монастыря. В Шадринском соборе только что закончилась всенощная, и неожиданно для себя Саня и Алеша очутились в густой толпе богомольцев. К широко распахнутым, чугунного литья воротам тянулись сгорбленные старушки, дамы. Обогнав их, ребята поравнялись с группой мужчин в крытых сукном шубах с каракулевыми и бобровыми воротниками. Невысокий черноусый человечек громко сказал:
— Пускай потешатся! У меня кондитер озабочен теперь не тем, что кардамона на этой стороне ни за какие деньги не сыщешь, а зубрит, какие ему права конституцией ДВР дадены. Смешно и грешно. Да на что ему свобода, если я свои кондитерские завтра закрою? В брюхе-то станет — щелк! — И кондитер басовито расхохотался.
— Поднимается белая священная рать… — вкрадчиво начал осанистый и плотный мужчина и осекся, заметив внимательный взгляд Алеши. — А морозец, я вам скажу, господа… — бодро попытался он выправить положение.
— Вот попали в переплет, — сказал Бородкин, когда они были уже за воротами. — Я эту контру чуть по уху не съездил. «Священная белая рать»… А, как это тебе нравится, Гертман?
— Брат пишет из Хабаровска: подсыпают ей наши перцу!
— А эти торгаши чего затабунились?
— Так сегодня же Николы зимнего, — пояснил Алеша. — Я в церковных праздниках дока — бывший семинарист. — Снег поскрипывал под старенькими ботинками Алеши. Бородкин шагал бесшумно, его расшитые поверху оленьи торбаса привлекали внимание прохожих…
Зорко глянув по сторонам, два-три, из отстоявших в Шадринском соборе всенощную, бывших предпринимателя и негоцианта свернули на Муравьевскую, к особняку мадам Поповой. Тому было две причины: младший сын Марьи Николаевны, Коля, был сегодня именинник, а зачастивший в ее дом, после отправки жены и сына в Шанхай, присяжный поверенный Родзаевский, что не день, задыхаясь от смеха, плел в «своем кругу» были и небылицы, и это не только развлекало, но, в значительной степени, и успокаивало.
Так было и на этот раз: отведав именинного пирога, всесветный враль начал свое очередное сообщение:
