Вот он охотится с лизной[2] на изюбра. Эта охота, считавшаяся у манегров своего рода спортом, приводила его всегда в неистовый восторг. Воспоминания настолько свежи, что он трясет головой, будто старается отогнать от себя наваждение.
Чем больше Кулунтай вспоминает прошлое, тем больше убеждается в том, что сделал ошибку — обидную, непоправимую. Эта ошибка заставила скитаться по чужим краям, каждый день рисковать головой. Из-за нее, этой ошибки, он навсегда остался без родного угла, без семьи. А почему?
Советская власть ничего плохого ему не сделала. Наоборот, в его родном стойбище она открыла факторию, давала оружие и припасы, хорошо платила за пушнину. Хотела даже научить грамоте. Единственно, чего не хотела советская власть, — так это того, чтобы Кулунтай ходил за границу, таскал оттуда спирт. Она даже издала специальный закон, запрещающий это. Не послушался Кулунтай закона и теперь жалеет об этом. Пока не было закона, пока на границе не было строгих порядков, он свободно выменивал на спирт и опиум звериные шкуры, панты, осетровые хрящи. Но однажды ему сказали: «Кулунтай, этого делать нельзя. Советская власть хочет вывести твой народ на дорогу культурной жизни. Перестань заниматься контрабандой!» Не послушался Кулунтай, снова пошел за границу. Принес много спирта, ханшина. Отобрали, на глазах вылили все, что он принес. Жалко стало Кулунтаю этого богатства. Чуть не заплакал от обиды. Ушел на правый берег Амура, в Маньчжурию. Навсегда ушел.
Первое время, как и раньше, охотился. Продавал пушнину китайским купцам. Потом пришли японцы. Новые хозяева — новые порядки. Сказали, что можно и не охотясь стать богатым. Пообещали много денег. Стал Кулунтай ходить на русскую сторону. Ходил и думал, что, как и прежде, ничего плохого не делает. Поймают — отпустят. Раз сходил, другой, третий. С каждым возвращением получал много денег. Так много, что не знал, куда их и тратить. Раньше столько денег ему и не снилось.
На четвертый или на пятый раз поймали пограничники. Несколько дней продержали в каталажке на хлебе да воде. Выдворили обратно, сказали: «Больше не появляйся, плохо будет!» Рассказал японцам — посмеялись, уговорили: «Иди, да не попадайся». Долго не попадался Кулунтай, а однажды чуть не поплатился головой. Может, и на этот раз все обошлось бы благополучно, если бы в тылу заставы не напоролся на старую лисицу — Моисея Потапова, ловкого охотника, друга пограничников. Встретились на звериной тропе — едва разошлись. Оставил Моисей на Кулунтаевой шкуре первую отметину. До сих пор багровеет шрам.
Лютую злобу затаил мстительный манегр на старика. Думал расквитаться, да судьба долго не сводила. А перед войной свела. Нежданно-негаданно свела, да чуть было не увела обоих на тот свет. Разошлись и на этот раз с «миром». Уползли в разные стороны, на четвереньках, оставляя на снегу кровавые следы. Еще большую ненависть на старого охотника затаил Кулунтай.
Взгляд манегра помутнел, в уголках раскосых глаз появились красные кровяные прожилки.
Так всегда бывало, когда вспоминал своего недруга. Спать не мог ночами — все лелеял надежду отомстить. Большего врага, чем старый таежный волк Моисей, у Кулунтая не было. Вся советская власть, обходя законы которой он не раз подвергался смертельной опасности, не вызывала в нем столько ярости, сколько один Моисей.
Кулунтай допил остатки водки, вытащил из кармана бумажник, уплатил официанту. Когда официант отошел, Кулунтай начал пересчитывать свои сбережения. Ван Мин-до был прав. Деньги у Кулунтая водились. Было и золотишко. Был и счет в банке. Но только не в сахалянском, как нашептал Токмаков, — известный всем агентам наушник, а в другом. Не такой дурак Кулунтай, чтобы так просто довериться этому прохвосту! Не хватало еще, чтобы номер счета сказал.
Не собирался манегр заниматься и огородничеством. Стоило ли тратить силу на такую ерунду? Уж если пускать деньги в дело, то во всяком случае не в такое. Никому не говорил Кулунтай о своей мечте — открыть собственную лавку. Не говорил и не скажет. Придет время, когда и он сможет спокойно пожить. Дайте только разок сходить на ту сторону — расправиться с Моисеем, и тогда — поминайте, как звали. Заберется Кулунтай в такой угол, что сам черт не сыщет, не то что Накамура.
Вспомнив что-то, одному ему известное, Кулунтай хитро подмигнул официанту и вышел из харчевни, мурлыкая под нос случайно услышанную где-то песенку о веселых гейшах…
В один из ясных, теплых дней июня на заставу возвратился Слезкин. Он поправился, окреп и даже заметно возмужал.
Он соскучился по товарищам и вернулся на Стрелку, словно в родной дом. Все здесь радовало его. И чистый заставский двор, и распускавшаяся зелень в скверике, и образцовый порядок в казарме, и запах ружейного масла. Он сбегал к своей Жемчужине и долго стоял, обхватив ее за шею. С Айбеком они обнялись, как два боевых ветерана. Повар Михеев схватил его лапищами и приподнял над землей, как мальчишку. Валька Дудкин, изгибаясь в поклоне, подал ему цветок.
