На этом заметка обрывается. Справа от нее, размером всего сантиметров пять, размытая фотография дома, который я узнаю где угодно. Эффектно одетая женщина с уложенной волнами прической, типичной для того времени, и темной помадой на губах приветственно машет под кованой аркой с названием «Отель
– Я не знала, что здесь не всегда был просто дом, – ошеломленно сообщаю я Уэсли.
– А я не знал, что здесь был лифт. Когда его убрали?
– Понятия не имею. – Как увлекательно это все представлять, здесь, в моем доме, был лифт! – Интересно, когда Вайолет с Виктором купили его, был ли здесь отель? Мне казалось, они владеют этим домом годов с семидесятых. – А ведь я все еще использую настоящее время. – То есть владели.
Судя по всему, он вовсе не находит это столь же увлекательным.
– Странное место для отеля. Кто вообще захочет тащиться в такую даль?
– Мы захотели.
Бросив на меня быстрый взгляд, он наклоняется, потирая подбородок, и выстраивает свои отвертки в ровный ряд.
– Здесь красиво, – замечаю я. – Много пешеходных троп для туристов. Горы. Близлежащие городки я еще не проверяла, дел куча. Здесь есть какие-нибудь хорошие рестораны или торговые центры в радиусе пятидесяти километров?
– Ненавижу рестораны и торговые центры, – ворчит он.
Боже.
– А что ты вообще любишь?
Если что и можно понять по его сердитой физиономии, так это что мой вопрос Уэсли не нравится. За две секунды он разбирает остатки стола, выносит на улицу и больше не возвращается.
Когда опускаются сумерки, я уже больше не могу оставаться в доме одна. Надо выйти наружу. С тех пор как я нашла свои старые письма, вставший в горле болезненный комок мешает дышать, лишь давит сильнее, когда я пытаюсь спрятаться в коттедже: воспоминания о Вайолет живут и там тоже. Куда бы я ни пошла, новая волна смущения, вины или тоски следует неотступно, или вспоминается какой-то забавный момент и выбивает меня из колеи, потому что как я могу смеяться, когда все так ужасно грустно. Поэтому я решаю направить всю энергию на выполнение ее последних желаний.
– Я собираюсь идти копать, – кричу я Уэсли, сидящему в кузове своего пикапа с миской макарон с сыром. Могу только предположить, что в кухне он не ест потому, что там я. Всю неделю он меня избегает. Стоит войти в комнату, как он тут же находит причину выйти. А если я пытаюсь завести беседу, ответом мне служит лишь тишина.
Он напрягается, не донеся вилку до рта.
– Копать что?
На это не отвечаю уже я. Время от времени полезно побыть под прицелом собственного оружия. Так что я направляюсь к сараю. Удивительно, как это из распахнувшейся двери пыль не летит в разные стороны, ведь местный садовник не больно-то утруждал себя подрезанием кустов или прополкой клумб. Только представьте себе профессионального садовника, которому платят за то, что чей-то двор выглядит все хуже и хуже. С изумлением обнаруживаю, что внутри очень чисто. Дверь не заедает. Кто-то рыскал здесь, и совсем недавно.
Надо отдать ему должное, в инсектициды Уэсли вложил целое состояние. Вдоль грязных фанерных стен расставлены лопаты, миллионы разных семян, ножницы, средства от сорняков, которыми он не пользуется, и тачка, заставленная коробками. Обувными, круглыми шляпными, из интернет-магазинов. Собираюсь открыть одну из них, и тут проскользнувшая мимо тень вытаскивает коробку прямо из рук. Кто-то высокий стоит за мной.
С испуганным возгласом я пригибаюсь.
По его лицу ничего прочитать нельзя, как и всегда, он просто молча разглядывает меня.
Прижимаю руку к сердцу.
– Как ты так постоянно подкрадываешься? Будь добр, предупреждай!
Уэсли ставит обувную коробку на полку повыше, куда мне не дотянуться, туда же отправляются и остальные.
