Работать в Литературном институте дворником мне было не напряжно. Участок небольшой — я трудился на полставки. Подметал территорию возле спортивной площадки и гаражей. Научился делать метлы из прутьев, работать скребком и долбить зимой лед ломиком. Полставки дворника составляли тридцать два рубля. И они были совершенно не лишние. Сто тридцать пять (в музее) и тридцать два (в институте) — в итоге сто шестьдесят семь. На эти деньги уже можно было как-то существовать.
Огромный плюс моей работы в Литературном институте заключался в том, что в моем распоряжении находилась собственная дворницкая. Фактически отдельная квартира с туалетом и умывальником в центре Москвы — на Тверском бульваре! Я там любил просто посидеть, почитать, посочинять стихи.
Зарплату я получал вместе со всеми остальными сотрудниками института. Почетно и даже как-то неловко было стоять вместе за получкой с Евгением Ароновичем Долматовским (его я очень уважал за фильм «Добровольцы»), Львом Адольфовичем Озеровым, которого злые языки называли «сыном Гитлера», Константином Александровичем Кедровым.
В этот день я быстренько подмел свою территорию, почистил урны и полчасика успел почитать в дворницкой детективный роман «Нет орхидей для мисс Блендиш» моего любимого Чейза.
Шульц с Дубовой направились обедать в ВТО, Бедолагин и Ерошкин заняли очередь в соответствующий, ласкающий глаз и обоняние отдел Елисеевского магазина…
После обеда Серега Мойшевой притащил в музей гороскоп. У нас появилось новое увлечение — мы начали этот диковинный предмет очень научно изучать! В основном изучали друг друга. И, например, зав. отделом научной пропаганды задастая Оленька Папина была беспощадно разоблачена! Папина всегда и всем утверждала, что она по гороскопу — козочка, «стройная, миниатюрная, эффектная козочка», но, как установила суровая, но справедливая Дубова, завидующая Папиной из-за ее должности, — Ольга Васильевна оказалась лошадью!
— Ха-ха, — смеялась Наташка, вчитываясь в гороскоп, — а Папина-то лошадь! Здоровая, мощная кобыла!
Затем все долго и упорно хохотала над тем, что Ерошкин — змея, и над тем, что многое из приписываемого змеям совпадает с ленькиным характером. Ну, прямо один к одному.
Через неделю завхоз Сонька-Помойка (Зоя Давидовна Рогова, она же Зоя Давиловна и главный враг научных сотрудников, так как все время приставала с требованием, дипломатично высказанным в форме просьбы чем-то помочь технику Сашке Никодимову, ее помощнику) притащила сонник и брошюру «Как на человека влияют магнитные бури?» И опять у нас появилось новое увлечение.
Сладострастная Наталья Семеновна постоянно приносила различные эротические книжки, типа индийской «Ветки персика», и нахально, требовательно заставляла меня и других сотрудников перепечатывать этот мудрый поэтичный труд.
На горе сладострастной Дубовой никто этого делать не хотел, а сама она, как всегда, ленилась. Увы, никто из комнаты номер десять особливым трудолюбием не отличался. Почитать книжонку — пожалуйста, но печатать — извини, подвинься.
…Наташа и Настя опять уехали в Кубиковск — они туда ездили каждые три месяца. Я остался один. Скучал без них, рассказал даже об этом Дубовой.
Она почему-то обрадовалась.
— Да брось ты грустить, Жарков, — защебетала Наташка, — надо нам всем развеяться. У меня вон муж вообще в армии. Я его уже год не видела.
Развеяться — так развеяться. Мы наметили вожделенный тлетворный план: Наташка берет подругу и пожрать, мы с Виталием затариваемся, и все вместе едем в родные шульцевские Мытищи.
Задумано — сделано.
Пили долго и упорно. Но все равно другая девчонка — Леночка — Шульцу не понравилась.
— Жарков, Дубова, — плакался друзьям-коллегам Виталий, когда Леночка вышла в туалет, — ну не могу я с ней лечь! Совокупиться с ней — это тоже самое, что заниматься скотоложеством — настолько она похожа на какого-то зверька. Барсучка, хорька? Не пойму. Но спать с ней не буду.
Шульц надул, как дитя, губы. Мы с Дубовой тоже загрустили. Но потом решили, что просто Шульц мало еще выпил, и все подливали ему и подливали, не забывая, впрочем, и о самих себе. В общем, мы прилично окосели.
Видя, что половая активность Шульца по мере возрастания степени его опьянения не увеличивается, мы с Дубовой сами удалились в отдельной комнате и… неожиданно для самих себя стали бурно целоваться. Постепенно мы разоблачались от ненужных предметов туалета и в скором времени не заметили, как оказались совершенно без всего. Но когда нужно было делать главный решительный шаг, Наталья Семеновна почем-то отвергла меня, мотивируя свой отказ следующим образом:
— Жарков, а ведь мы грешим! Ты женат, я замужем… Нет, нет, не могу перешагнуть психологического барьера!
— Ну разочек-то можно, — настаивал я.
— Нет, не могу перешагнуть психологического барьера! — продолжала Наташка.
— Нет, так нет, — сказал я. И поспешно стал одеваться.
— Ах, ты такой, да? — Обиделась Наташка. — А я, может быть, сейчас как раз и захотела.
— Наташа, ты знаешь, я подумал и понял, что ты права. Давай лучше останемся друзьями.
Она капризно насупилась и пробормотала: