Мне давали вычитывать тексты, я готовил материалы других авторов, редактировал и корректировал их, подбирал фотографии, отвечал за поэтическую почту — писал вежливые, но безутешные, как удары в челюсть, отказы «неноменклатурным» поэтам. За каждый отказ мне платили три рубля пятьдесят копеек. Отказ — трояк. Отказ — трояк. За положительный ответ — не платили.
Еще во ВНИ была уникальная система — каждый слушатель мог выбрать себе наставника, который за деньги Института ежедневно учил тебя журналистским премудростям… Со мной занималась Ольга Кунина из «Комсомольской правды» (наверное, безрезультатно, но все же).
В «Искорке» мы иногда дежурили по журналу. В перестроечные годы там бытовала следующая практика — сотрудники отделов примерно раз в месяц (по очереди) освобождались от всех работ для дежурства по редакции. То есть «садились» на телефон, а также встречались с «ходоками», которые, отчаявшись найти правду где-то еще, шли в редакцию суперпопулярного тогда журнала.
К телефону подходить было не очень приятно. Например, снимаешь трубку, а тебе в ухо кричит какой-нибудь идиот: «Ты еще жив, жидовская морда? Ничего, мы с тобой скоро разберемся…».
Народу к нам приходило много — отовсюду. Из Москвы, Сибири, с Дальнего Востока…
Мне, молодому стажеру, руководство по наивности своей тоже доверяло дежурить. Я успокаивал людей, как мог. Хотя, честно скажу, у моих коллег получалось лучше. Например, Михаил Абрамович Пекелин, видимо, испугавшись телефонных звонков, просто давал «ходокам» деньги, Александр Вертоградов (он тогда сотрудничал с отделом писем, во главе которого, извините, стоял милый юноша в потертых джинсах Валя Юнусов, ныне фигура из запредельных политических высот) улаживал любые вопросы не хуже иного высокопоставленного чиновника.
Иногда мне звонили из приемной и спрашивали, можно ли пропустить в редакцию того или другого человека. И я начальственно давал (или не давал) «добро». «Кто-кто? Аграновский? Пусть идет. Юрий Афанасьев? Хм… Ладно, что уж, раз пришел — так и быть».
Было приятно ощущать себя большим человеком.
Однажды из приемной позвонили и неожиданно сообщили следующее: «Тут Хрущев прибыл. Можно пропустить?»
Я перепугался.
— Неужели воскрес? — промелькнула в голове беспокойная мысль.
Меня успокоили: «Это Сергей Никитович, сын бывшего генсека, не пугайтесь!»
— Ну, раз сын, — смилостивился я, — тогда валяйте, пущайте!
Смех смехом, но после ВНИ я стал номенклатурой. Не взять меня на работу в СМИ уже не могли. Более того, я обязан был отработать либо в Комсомоле, либо в комсомольских газетах.
Что еще сказать про ВНИ? Неплохо там учили языкам. На выбор. Именно во ВНИ я стал систематически изучать английский, который раньше штудировал самостоятельно и в Кубиковском педагогическом институте. А мои коллеги изучали и французский, и немецкий, и даже испанский…
После занятий нам показывали западные фильмы — мы посмотрели «Рэмбо во Вьетнаме», «Рэмбо в Афганистане» и т. д. Мы должны были знать пропагандистское оружие врага, и знали. Просмотренные фильмы обсуждали на специальных семинарах, которые записывались на видеокамеру. Потом нам прокручивали запись обсуждений… Наставники указывали на наши ошибки — не только в речи, но и в поведении. Словом, учили и говорить, и держаться. Менее всего нас, как ни странно, учили догмам коммунизма-ленинизма. Времена стояли деловые и, вместе с тем, вольные.
Однажды во ВНИ приехал опальный Борис Николаевич Ельцин.
Держался он очень бойко, отвечал в Большой коммунистической аудитории на все вопросы. Освещал и «крамольные» стороны политической, околополитической жизни. Я задал вопрос:
— Правда ли, что Михаил Сергеевич Горбачев строит дачу в Крыму со взлетной площадкой?
Последовал — после профессиональной, театральной паузы — ответ:
— Дача уже построена…
Все мы смотрели на Ельцина с восхищением — надеялись на него, были уверены, что именно такие люди, как он, честные, бескомпромиссные коммунисты, должны управлять страной. Любовь к витиеватому краснобаю Горбачеву уже ослабевала.
У Ельцина тогда установились теплые, дружеские отношения с редактором нашей институтской газеты «Комсомольская звездочка» Юлией Николаевной Вишняковой. Она решила опубликовать фрагменты выступления Бориса Николаевича во ВНИ. А когда поехала к будущему первому президенту России визировать этот текст, то по дружбе взяла и меня с собой.
И вот мы на Пушкинской улице, в здании ГОССТРОЯ СССР, где тогда работал Борис Николаевич. Его помощник провел нас в солидный, просторный кабинет. Ельцин галантно поцеловал ручку Юлии Николаевне. Мне дружелюбно протянул руку. И как-то пронзительно посмотрел на меня в упор. Потом начал расспрашивать. Кто, мол, такой? И откуда?
Я ответил:
— Москвич, раньше работал в музее пролетарского писателя Беднякова, а также в школе.
Видимо, ответ Бориса Николаевича удовлетворил. И больше он у меня и у Юлии Николаевны ничего не спрашивал. Начал рассказывать сам. Разные невероятные, весьма грустные истории из своей жизни. Оказывается, Госбезопасность его постоянно тогда преследовала.
