Однако нужно отдать должное Арсеньеву, он давал мне главное — свободу. Я мог запросто неделями отсутствовать на службе. Арсеньев этому, по-моему, даже радовался — пользы от меня в конторе, действительно, не было никакой. Когда я не ходил на работу — играл с Настюшкой, учил ее письму и грамоте (она учиться не хотела, но все время требовала, грозно насупив брови: «Папка, книжку читай!»), и я, конечно, читал, показывал ей старые диафильмы, которые раньше мне показывали родители. Каждую неделю мы ходили в зоопарк (от нас до него двадцать минут пешком). Обычно я сажал дочку на шею, держал ее за ноги, так мы и шли. Наташа по дороге покупала нам мороженое.
Наташа, после того, как я стал хорошо зарабатывать, преподавать стала меньше, давала частные уроки русского языка примерно два-три раза в неделю. В основном готовила абитуриентов к поступлению в ВУЗ.
В общем, хороший у меня был начальник Арсеньев — давал мне жить.
Однажды я, с его согласия, оказался в Америке.
…Есть в Москве такая организация — «Дружба сильных». Занимается она тем, что устраивает профессиональные обмены между людьми из разных сфер. Подобрали мне в этой организации представителя журналистского мира Америки.
Правда, оказался этот человек не вполне журналистом — оказался он
По условиям «Дружбы сильных» нужно сначала принять гостя в своей квартире, иначе сам никуда не поедешь. Две недели здесь — две недели в Штатах.
Я принять-то был не против. Но квартиру тогда, в 1996 году, мы имели совсем небольшую: девятнадцать квадратов метров…
Все-таки рискнули — Наташа и Настя уехали в Кубиковск (они как раз туда собирались), а я принял диковинного гостя.
Американец приехал с тремя набитыми непонятно чем чемоданами. Невысокий, плотный, загорелый. Боб. Сорок два года. Улыбка, белоснежная сорочка, fine, fine. Я его поселил на крошечный второй этажик — сам он туда почему-то попросился.
Началась наша совместная жизнь. Боб (или Баб, так он просил, чтобы я его называл) многого не понимал в нашей действительности.
…Соседи по обыкновению «квасили». И вели коллективный образ жизни. Набивалось в соседней сто десятой квартире до пяти-десяти человек. Товарищи разных (кажется) полов выпивали и днем, и ночью.
В день приезда Боба соседи традиций не нарушили — выпивали. Как всегда, весьма основательно. Многие часам к трем ночи «отрубились», то есть утихомирились. Один же (скорей всего, хозяин квартиры, бывший подполковник С/A Сан Саныч, я их всех уже по голосам научился определять) все никак не угомонялся. Он подходил к другому товарищу, шпынял того — сонного! — ногой и вопил: «Я хочу спать, чего разлегся, падла?!»
Эта фраза звучала монотонно в течение нескольких часов.
Под утро интеллигентный Боб робко поинтересовался: «Евгений, о чем говорят соседи?» Я сказал правду: «Один твердит другому, что очень хочет спать!»
— Странно, — вздохнул Боб, — я тоже хочу спать!
Мы с Бобом вели постоянные разговоры о судьбах России и Америки, о женщинах и мужчинах, о детях и стариках, обо всем (все-таки английскому меня во ВНИ обучили, точно шпиона-нелегала, неплохо). Говорили мы даже о философских материях. Боб стал уважительно называть меня философом.
Когда на следующий день соседи опять начали выпивать и громко выражать свои чувства, я элегантно пояснил Бобу, что они приступили к философским диспутам.
— Понимаю, — сказал Боб, — у вас вообще страна философов!
Улыбчивый издатель Боб, надо сказать, оказался, в принципе, неприхотливым парнем. Ел то же, что и я, — картошку, колбасу, сосиски. И, видимо, сам удивлялся тому, что еще жив. Я в общем-то смутно догадывался, что там, на Родине, в США, Боб ест иные продукты, более, что ли, качественные. Поэтому дважды от щедрот своих я покупал ему пиццу.
Часто к нам приходили мои друзья.
Как-то завалился среди ночи скандальный молодой журналист Валерка Кирков из «Комсомольской правды» с товарищем Пашей, мужчиной неопределенного возраста. Оба находились в состоянии сильного алкогольного опьянения, но в силу большого профессионализма держались бодро.
— Ребята, — предложил Валерка, — прем по девочкам. Я плачу!
Я начал отговаривать Валерку и Пашу, стал подливать им чайку, подкладывать печеньица.
Ребята не сдавались. Очень хотели идти по девочкам и приобщить Бобыча (так Валерка тут же стал называть американца) к «высотам российской цивилизации».
Раздался очередной звонок в дверь. Это вошла Аня, наша соседка с четвертого этажа, сильно пьющая дама лет шестидесяти пяти. Она и раньше заходила сотню-другую занять, а сейчас, видимо, узнав, что мои уехали, хотела, как я понимаю, «раскрутить» меня и на более серьезные суммы.
Увидев меня, Боба, Валерку и Пашу, Аня не растерялась.
— Мальчики, — четко выговорила она, — есть пивко. Ебнете? Подтягивайтесь ко мне, у меня там и кресла найдутся.
Кирков и Паша, счастливые от своей мужской неотразимости, пошли наверх.
Наш совместный поход по девочкам не удался. Я отказался и Боба, разумеется, не пустил. Но Валерка и Паша были пристроены. И довольны.
